Детство Ту́рина

Хадор Золотоволосый был вождь аданов, и эльдары любили его. До конца своих дней он был вассалом Финголфина, который даровал ему просторные земли в той части Хитлума, что называлась Дор-Ло́мин. Дочь Хадора Гло́рэдэль вышла за Халдира сына Халмира, вождя людей Бретиля; и на том же свадебном пиру сын Хадора Галдор Рослый обручился с Харет дочерью Халмира.

У Галдора и Харет было два сына, Ху́рин и Хуор. Ху́рин был на три года старше Хуора, но ростом ниже своих сородичей; в этом пошел он в род матери своей, во всем же остальном он был точь-в-точь Хадор, дед его: красив лицом, золотоволос, силен телом и горяч нравом. Но огонь в нем горел ровно, и был он терпелив и вынослив. Из всех Людей Севера он больше всех был сведущ в делах Нолдора. Хуор, брат его, был высок, выше всех аданов, кроме лишь впоследствии сына своего Туора, и скор в беге; но если бег был долгим и трудным, то Ху́рин прибегал домой первым, ибо в конце пути бежал он с той же скоростью и силой, что и в начале. Братья очень любили друг друга и в юности редко разлучались.

Ху́рин женился на Морвен, дочери Барагунда сына Бреголаса из Дома Беора; и была она близка к роду Берена Однорукого. Морвен была черноволоса и высока, и за свет ее глаз и красоту лица люди прозвали ее Эледвен, эльфийская красавица; но нравом была она строга и горда. Горести Дома Беора омрачили сердце ее; ибо беженкой пришла она в Дор-Ло́мин из Дорто́ниона после поражения в битве Браголлах.

Ту́рин было имя старшего сына Ху́рина и Морвен, и родился он в тот год, когда Берен пришел в Дориат и встретил Лучиэнь Тину́виэль, дочь Тингола. Морвен также родила Ху́рину дочь, и ее назвали Урвен, но все, кто знал ее в ее короткой жизни, звали ее Лалайт, что значит Смех.

Хуор женился на Ри́ани, двоюродной сестре Морвен; она была дочерью Белегунда сына Бреголаса. По жестокой судьбе родилась она в те дни, ибо была она нежна сердцем и не любила ни войны, ни охоты. Любила же она деревья и полевые цветы, и складывать и петь песни. Всего лишь два месяца прожила она вместе с Хуором прежде, чем он ушел он со своим братом на Нирнаэт Арноэдиад, и более не видела его.

В годы, последовавшие за Дагором Браголлах и гибелью Финголфина, тень страха перед Морготом росла. Но в год четыреста шестьдесят девятый по возвращении Нолдора в Средиземье надежда воссияла эльфам и людям; ибо меж них прошел слух о деяниях Берена и Лучиэни и о том, как они посрамили Моргота на самом его троне в Ангбанде; и иные говорили, что Берен и Лучиэнь еще живы или же что они вернулись из мертвых. В тот год также приблизились к завершению великие труды Маэдроса, и новой силой Эльдара и Эдайна наступление Моргота было остановлено, а орки изгнаны из Белерианда. Многие стали тогда говорить о грядущих победах и об отмщении за Битву Браголлаха, когда Маэдрос поведет свое объединенное войско, загонит Моргота под землю и запечатает Врата Ангбанда.

Но более мудрые не тешили себя этими мыслями, опасаясь, что Маэдрос явит свою растущую силу слишком рано, и что у Моргота будет достаточно времени предпринять козни против него. "Всегда в Ангбанде выпестуют какое-нибудь новое зло, о каком и не догадываются ни эльфы, ни люди", говорили они. И осенью того года в подтверждение их словам дурной ветер поднялся с Севера под свинцовое небо. Дыханьем Зла назвали его, ибо была в нем зараза; и многие заболели и умерли в конце того года в северных землях, граничивших с Анфауглитом, и были это большей частью дети и молодежь в домах Людей.

В тот год Ту́рин сын Ху́рина был всего пяти лет отроду, а Урвен, сестре его, три исполнилось в начале весны. Головка ее, когда она бегала в лугах, была похожа на золотую лилию в траве, и смех ее походил на журчание веселого ручья, сбегавшего с холма возле дома ее отца. Нен Лалайт называли тот ручей, и все в доме стали звать дитя Лалайт по его имени, и сердца их радовались, когда она была с ними.

Ту́рина же любили не так, как ее. Был он черноволос, как его мать, и по всему было видно, что и нравом он вырастет в нее; ибо он был не игрив и молчалив, хотя рано начал говорить, и всегда казался старше своих лет. Памятлив был Ту́рин на несправедливость и злую насмешку; но и огонь отца его также горел в нем, и бывал он порою резок и гневен. Хотя скор был он и на жалость, и боль и печаль живого существа могли повергнуть его в слезы; в этом он также пошел в отца, ибо Морвен была строга к другим, как к себе. Ту́рин любил мать, ибо речи ее к нему были всегда прямы и искренни; отца же он видел меньше, ибо Ху́рин часто уходил из дома к войску Фингона, что охраняло восточные рубежи Хитлума, а когда возвращался, то скорая речь его, полная незнакомых слов, шуток и загадок, тревожила и беспокоила Ту́рина. В то время все тепло своего сердца Ту́рин отдавал сестре своей Лалайт; но играл он с нею редко, а больше любил охранять ее незримо и смотреть, как она ходит по травам или же играет под деревом и напевает песенки, которые дети аданов складывали давным-давно, когда язык эльфов еще был на слуху у них.

– Прекрасна Лалайт, словно эльфийское дитя, – говорил Ху́рин Морвен, – но, увы, век ее короче. Но тем прекраснее, верно, или тем дороже!

И Ту́рин, слыша эти слова, долго раздумывал над ними, но не мог понять их. Ибо он эльфийских детей не видел; никто из эльдаров в то время не жил в землях его отца, и лишь однажды Ту́рин видел их, когда Король Фингон со множеством своих придворных пересекали Дор-Ло́мин и проехали по мосту через Нен Лалайт, сверкая светлым серебром.

Но не прошло и года, как подтвердилась истина отцовских слов; ибо Дыханье Зла пришло в Дор-Ло́мин, и Ту́рин заболел и долго лежал в лихорадке и черном забытьи. Когда же исцелился он, ибо так было суждено ему и такова была сила жизни в нем, он спросил о Лалайт. И нянька ответила ему:

– Не говори больше о Лалайт, сын Ху́рина; а о сестре своей Урвен спроси у своей матери.

И когда Морвен пришла к нему, Ту́рин сказал ей:

– Я не болен больше, и хочу увидеть Урвен; и почему мне нельзя больше называть ее Лалайт?

– Потому, что Урвен умерла, и смех умолк в этом доме, – ответила Морвен. – Но жив Враг, принесший нам это горе, и жив ты, сын Морвен.

Морвен утешала сына не более, чем саму себя; ибо горе встретила она в молчании и с холодным сердцем. Ху́рин же горевал, не таясь; и взял свою арфу, и хотел было сложить плач, но не смог; разбил свою арфу и, выйдя из дома, воздел руки к северу и воскликнул:

– Казнитель Средиземья! Хотел бы я встретиться с тобой лицом к лицу и казнить тебя, как господин мой Фингон казнил!

Ту́рин проплакал всю ночь, но при Морвен более не называл имени своей сестры. Лишь одному другу открывался он в то время и говорил с ним о своей печали и о том, как пусто стало в доме. Имя этого друга было Садор, и служил он на подворье у Ху́рина; был он хром и небольшого чина. Некогда был он дровосеком и по несчастью или по неловкости отсек себе правую стопу, и нога усохла; Ту́рин звал его Лабадал, что значит "Хромоног", но имя это не обижало Садора, ибо дано было из сочувствия, а не в насмешку. Садор делал и чинил мелкие вещи, недорогие, но нужные в хозяйстве, ибо был немало искусен в плотницком деле и других работах по дереву; а Ту́рин подносил ему нужное, помогая хромому, и часто прихватывал для него какой-нибудь инструмент или кусок дерева, если думал, что это может пригодиться его другу. На это Садор улыбался, но просил вернуть подаренное на место; "Дари щедро, но дари свое!" – говорил он. Доброту мальчика Садор ценил, как умел, и вырезал для него из дерева человечков и зверушек; но больше всего любил Ту́рин рассказы Садора, ибо в дни Браголлаха Садор был молод и рад был теперь вспоминать те недолгие годы, когда был он здоров и не покалечен.

– Великая то была битва, сын Ху́рина, и все говорят так. В тот год меня призвали от моих трудов в лесу; но на самом Браголлахе я не был, а не то, быть может, получил бы свое увечье с большей честью. Ибо мы подошли слишком поздно и успели лишь унести похоронные дроги прежнего господина Хадора, что пал, защищая Короля Финголфина. После того я ушел в солдаты и служил в Эйтеле Сирион, славной крепости эльфийских королей, много лет; или же так кажется мне сейчас потому, что пустые годы, пролетевшие после того, мало чем были отмечены. В Эйтеле Сирион я был, когда Черный Король напал на него, и королевским военачальником был там в то время Галдор, отец твоего отца. В том нападении он был убит; и я видел, как твой отец принял его власть и начальство, хоть сам едва возмужал тогда. Но в нем горел такой огонь, что меч его раскалялся добела – так говорят. С ним мы загнали орков в дюны, и с того дня они не смели появляться в виду нашей крепости. Но, увы! я утолил свою любовь к сражениям, ибо вдосталь пролил крови и вдосталь получил ран; и я вернулся в леса, по которым тосковал. А там ждало меня мое увечье; ибо тот, кто бежит от страха своего, увидит, что лишь выбрал короткий путь к нему.

Так Садор разговаривал с Ту́рином, пока тот рос; и начал Ту́рин задавать множество вопросов, на которые трудно было Садору ответить; и Садор стал думать, что уже другим, более близким, пора бы поучать Ту́рина. Однажды Ту́рин спросил его:

– Была ли и вправду Лалайт словно эльфийское дитя, как говорил мой отец? И что он думал, когда сказал, что век ее короче?

– Очень была похожа, – отвечал Садор, – ибо в первые годы дети людей и эльфов весьма схожи. Но дети людей растут быстрее, и скорее минует их юность; такова наша судьба.

И Ту́рин спросил его:

– Что значит судьба?

– О судьбе рода людского, – отвечал Садор, – спроси кого-нибудь помудрее Лабадала. Но всякий видит, что мы со временем старимся и умираем; а многие по несчастью находят смерть еще раньше. Эльфы же не старятся и не умирают, разве что от великих мук. От ран и горестей, которые погубили бы человека, эльф оправится; и даже если тело его погибло, говорят, что он может вернуться снова. Но не так с нами.

– Так Лалайт не вернется? – спросил Ту́рин. – А куда она ушла?

– Не вернется, – ответил Садор. – А куда она ушла, ни один человек не знает; не знаю и я.

– Всегда ли было так? Или эта напасть пришла от Проклятого Короля, как Дыханье Зла?

– Не знаю. Тьма лежит за нами, и немногие сказания выходят из нее. Праотцы праотцов наших, может быть, могли рассказать, но не рассказали. Имена их, и те позабыты. Между нами и их жизнью стоят Горы, которые перешли они, спасаясь невесть от чего.

– Они боялись чего-то? – спросил Ту́рин.

– Может быть, – ответил Садор. – Может быть, мы бежали от страха Тьмы – и только затем, чтобы встретить ее здесь перед собой, и некуда бежать нам дальше, кроме Моря.

– Но больше мы не боимся, – возразил Ту́рин, – никто не боится. Отец мой не боится, и я не буду; по крайности, как моя мать, если буду я бояться, то не выкажу этого.

Показалось Садору, что глаза Ту́рина стали не похожи на глаза ребенка, и подумал он: "Горе – оселок сильному духу". Вслух же он сказал:

– Сын Ху́рина и Морвен, не может знать Лабадал, что станется с твоим сердцем; но немногим выкажешь ты, что на сердце у тебя.

И Ту́рин сказал:

– Лучше, наверно, не говорить о том, чего хочешь, если не можешь достичь этого. Но хотел бы я, Лабадал, быть эльдаром. Тогда Лалайт могла бы вернуться, а я дождался бы ее, даже если бы ее долго не было. Едва только смогу, пойду я воином к эльфийскому Королю, как ты, Лабадал.

– У них можно многому научиться, – сказал Садор и вздохнул. – Дивный они народ и чудесный, и дана им власть над сердцами людей. Но порою думаю я, что лучше было бы, если бы мы не встречали их вовек, а шли бы тихо своим путем. Ибо они – народ уже древний в знании; народ гордый и стойкий. Свет их затмевает нас или сжигает слишком быстро, и рок наш тяжелее ложится на наши плечи.

– Но отец мой любит их, – возразил Ту́рин, – и печалится без них. Он говорит, что почти все, что знаем, мы знаем от них, и что мы сделались благороднее; и говорит он, что те люди, что позже перешли через Горы, немногим лучше орков.

– Это правда, – ответил ему Садор, – правда, по крайности, для многих из нас. Но трудно подниматься, а упасть, поднявшись, легко.

В это время Ту́рину уже почти минуло восемь лет, в месяц гваэрон по счету Эдайна, в год, который не забудется вовеки. Давно уже среди взрослых говорили, что собирается и снаряжается войско, но Ту́рин ничего не слыхал о том; Ху́рин же, зная храбрость Морвен и ее неболтливый язык, часто беседовал с ней о делах эльфийских Королей и о том, что может случиться, если выпадет в них удача или неудача. Сердце его билось надеждой, и он мало тревожился исходом битвы; ибо не знал он в Средиземье силы, что могла бы одолеть мощь и величие Эльдара. "Они видели на Западе свет", – говорил он, – "и тьма наконец побежит от них." Морвен не спорила с ним; ибо рядом с Ху́рином ей всегда верилось в лучшее. Но в ее роду тоже жило эльфийское знание, и она сказала себе: "Разве они не ушли от Света, и разве он не закрыт теперь для них? Может быть, Владыки Запада выбросили их из мыслей своих; да и как могут Старшие Дети одолеть одну из Сил?"

Ни тени этих сомнений, казалось, не лежало на сердце Ху́рина Талиона; но однажды весенним утром он проснулся, словно от дурного сна, и темная туча лежала на нем весь тот день; а вечером он вдруг сказал:

– Когда призовут меня, Морвен Эледвен, я оставлю на тебя наследника Дома Хадора. Жизнь человека коротка, и много в ней опасностей, даже в мирное время.

– Всегда так было, – отвечала она. – Что стоит за твоими словами?

– Осмотрительность, и только, – сказал Ху́рин; но казалось, он был чем-то весьма озабочен. – Тот, кто заглядывает вперед, должен предвидеть, что все может стать не таким, каким было. Велика будет битва, и одной стороне придется пасть ниже, чем стоит она сейчас. Если выйдет так, что эльфийские Короли падут, то беда будет Эдайну; а мы живем ближе всех к Врагу. Если же случится беда, я не скажу тебе "не бойся!". Ибо ты боишься лишь того, чего следует бояться, и не более; и страх не лишает тебя сил. Я скажу тебе: "Не жди!" Я вернусь к тебе, как только смогу, но не жди! Беги на юг быстро, как только сможешь; а я последую за тобой и найду тебя, хотя бы мне пришлось обыскать весь Белерианд.

– Белерианд просторен и бездомен для беглецов, – отвечала Морвен. – Куда же бежать мне, со многими или с немногими?

И Ху́рин помолчал и задумался.

– Родичи моей матери живут в Бретиле, – сказал он. – Это в тридцати лигах лета орла отсюда.

– Если такое зло и впрямь придет к нам, какая польза будет тогда от людей? – спросила она. – Дом Беора пал. Если падет великий Дом Хадора, в какие же норы укроется малый Народ Халет?

– Они малочисленны и неучены, но не принижай их достоинства, – возразил Ху́рин. – На кого же еще надеяться?

– Ты не говоришь о Гондолине, – сказала Морвен.

– Не говорю, ибо это имя еще никогда не сходило с уст моих, – сказал Ху́рин. – Истинно то, что ты слышала: я был там. Только скажу тебе правду, которой я не открывал другим: я не знаю, где стоит он.

– Но ты догадываешься, и догадки твои, думается мне, близки к истине, – настаивала Морвен.

– Может быть и так, – сказал Ху́рин. – Но пока сам Тургон не освободит меня от моей клятвы, я не могу рассказать о своих догадках даже тебе; и потому поиски твои будут напрасны. А если бы я и проговорился на свой позор, то пришла бы ты, самое большее, к закрытым вратам; ибо если только Тургон не выйдет на войну, о чем не было слышно ни слова и на что нет надежды, то никто не войдет в его город.

– Тогда, раз на родню твою надеяться нельзя, а твои друзья отстраняют тебя, – сказала Морвен, – мне придется подумать самой; а мне приходит мысль о Дориате. Последним из всех заслонов падет Завеса Мелиан, думаю я; и не в опале Дом Беора в Дориате. Разве я не родня королю? Ведь Берен сын Барахира был внуком Брегору, как и мой отец.

– Не лежит мое сердце к Тинголу, – сказал Ху́рин. – Не будет от него помощи Королю Фингону; и, не знаю, почему, но тень ложится мне на душу всякий раз, как упоминают Дориат.

– На мою душу тень ложится при упоминании Бретиля, – ответила Морвен.

Тут вдруг рассмеялся Ху́рин и сказал:

– Вот мы сидим и спорим о том, чего не можем знать, и о тенях снов. Может, и не станет так уж плохо; но если станет, то всё будет зависеть от твоей храбрости и твоего разумения. Поступай тогда, как сердце повелит тебе; только не медли. А если на нашей стороне будет победа, то решили уже эльфийские Короли вручить все вотчины дома Беора его наследникам; и великое наследство достанется нашему сыну!

В ту ночь видел Ту́рин в полусне, как отец и мать встали у ложа его и смотрели на него в свете свечей, которые держали; но лиц их он не видел.

Утром в день рождения Ту́рина Ху́рин подарил сыну подарок – эльфийской работы нож и пояс с ножнами, черненые и серебреные; и сказал он:

– Наследник Дома Хадора, вот тебе дар в твой день. Но будь осторожен! Клинок остер, а сталь служит лишь тому, кто умеет владеть ею. Руку твою он порежет так же охотно, как и всё другое, – И, поставив Ту́рина на стол, Ху́рин расцеловал сына и добавил. – Чуть ли не выше меня ты стал, сын Морвен; скоро будешь ты так же высок и на своих ногах. В те дни многие станут бояться твоего клинка.

И Ту́рин выбежал из дома и гулял один, и в сердце его было тепло, подобное теплу солнца в холодный день, пробуждающему все живое к росту. Он повторял про себя отцовские слова "наследник Дома Хадора", но другие слова тоже пришли ему на ум: "Дари щедро, но дари свое". И пошел Ту́рин к Садору, и воскликнул:

– Лабадал! Сегодня мой день рождения, день рождения наследника Дома Хадора! Я принес тебе подарок, чтобы отметить этот день. Вот нож, как раз такой, какой был нужен тебе; он будет резать все, что понадобится, так же легко, как волосинку.

И Садор смутился, ибо знал, что Ту́рин сам сегодня получил в подарок этот нож; но у людей дурным считалось отказываться от любого дара. И ответил Садор Ту́рину спокойно:

– Из рода щедрых ты, Ту́рин сын Ху́рина. Я ничем не заслужил твой дар, и не надеюсь заслужить в те дни, что еще отпущены мне; но я сделаю, что смогу. – И, вынув нож из ножен, сказал Садор. – Воистину, драгоценный это подарок – клинок эльфийской стали. Давно не хватало мне такого.

Ху́рин скоро заметил, что Ту́рин не носит подаренный нож, и спросил, не напугало ли его предупреждение? На это Ту́рин ответил:

– Нет; я подарил нож Садору-плотнику.

– Так тебе не по нраву отцовский дар? – спросила Морвен, и ответил Ту́рин:

– По нраву; но я люблю Садора и мне жаль его.

И сказал Ху́рин:

– Все эти три вещи ты был волен подарить: любовь, жалость и, в последнюю голову – нож.

– Но не думаю я, что Садор заслуживает их, – возразила Морвен. – Покалечил он себя по собственной неловкости, и работает неспешно, тратя время на ненужные мелочи.

– Смилуйся над ним, – сказал Ху́рин. – Верная рука и честное сердце могут промахнуться; а сносить увечье бывает тяжелее, чем раны, нанесенные врагом.

– Но другого клинка тебе придется ждать долго, – сказала Морвен Ту́рину. – Только так дар будет истинным даром, и ты будешь его достоин.

Однако Ту́рин увидел, что с Садором стали обращаться много лучше, и поручили ему изготовить трон, на котором будет сидеть господин в своем доме.

И настало солнечное утро месяца лотрон, когда Ту́рин проснулся от звука труб; и, подбежав к дверям, увидел он множество людей, конных и пеших, и все были снаряжены на битву. С ними был также Ху́рин, и он говорил с людьми и отдавал приказания; и Ту́рин узнал, что сегодня же все они выступают в Барад Эйтель. Здесь была и дружина Ху́рина, и все его домашние; все мужи его земли были призваны. Многие ушли уже с Хуором, братом отца Ту́рина; и многие должны были еще присоединиться к Господину Дор-Ло́мина по пути и под его знаменами вступить в великое войско Короля.

Морвен простилась с Ху́рином без слез; и сказала она:

– Я сохраню то, что ты вверил мне; и то, что есть, и то, что будет.

И Ху́рин ответил ей:

– Прощай, Госпожа Дор-Ло́мина; ныне уезжаем мы с большей надеждой, чем когда-либо раньше. Будем же верить, что посреди этой зимы пир наш будет веселей, чем во все былые годы, а за ним придет весна без страха! – Затем Ху́рин поднял Ту́рина себе на плечо и воззвал к своим воинам: – Пусть Наследник Дома Хадора увидит блеск ваших мечей!

И солнце засверкало на пятидесяти клинках, взметнувшихся вверх, и двор загремел боевым кличем аданов Севера:

– Лахо Калад! Дрего морн! Вспыхни, Свет! Скройся, Тьма!

И наконец вскочил Ху́рин в седло, и развернулось золотое знамя его, и снова запели трубы; и так Ху́рин Талион ушел на Нирнаэт Арноэдиад.

Морвен же и Ту́рин стояли в дверях, пока ветер не донес далекий зов одинокого рога: Ху́рин проехал вершину холма, из-за которой не виден уже был его дом.

Речи Ху́рина и Моргота

Много спето эльфами песен и много рассказано сказаний о Нирнаэте Арноэдиад, Битве Бессчетных Слез, в которой погиб Фингон и пал цвет Эльдара. Если все их пересказывать, то не хватит жизни человеческой; здесь же будет сказано лишь о том, что выпало Ху́рину сыну Галдора, Господину Дор-Ло́мина, когда посреди речки Ривиль был он по приказу Моргота захвачен живым и уведен в Ангбанд.

Ху́рина привели пред Моргота, ибо Моргот знал через свои хитрости и через своих лазутчиков, что Ху́рин в дружбе с королем Гондолина; и хотел Моргот устрашить его видом своим. Но Ху́рина нельзя было испугать, и он не поддался. Тогда Моргот заковал его в цепи и подверг медленным мучениям; и время от времени приходил к нему и предлагал отпустить его на все четыре стороны или дать ему власть и чин величайшего из своих начальников, если только он выдаст, где стоит твердыня Тургона, и расскажет все, что известно ему о делах Короля. Ху́рин же Стойкий смеялся над ним, говоря:

– Слепец ты, Моргот Бауглир, и слепцом будешь вечно, видя лишь мрак. Не знаешь ты того, что правит сердцами людей, а если бы и знал, то не владеешь этим. Тот же, кто примет предлагаемое Морготом, безумен. Сперва возьмешь ты цену, а потом не выполнишь обещанного; и если выдам я тебе то, что ты просишь, то получу лишь смерть.

Тогда рассмеялся Моргот и сказал:

– Смерти еще, может быть, станешь ты просить у меня, как дара!

И взял он Ху́рина к Хауду-эн-Нирнаэт, а был он тогда только что навален, и смертный смрад стоял над ним; и Моргот поставил Ху́рина на вершине его и повернул его на запад в сторону Хитлума, и сказал:

– Вспомни жену свою, сына своего и весь род свой! Они теперь в моей земле живут и моей милостью.

– Нету у тебя милости, – ответил Ху́рин. – Но они не приведут тебя к Тургону: они его тайн не знают.

Тогда взъярился Моргот и сказал:

– Так доберусь же я до тебя и всего твоего проклятого дома, и сокрушит вас моя воля, будь вы из стали сделаны!

И поднял он длинный меч, что лежал там, и сломал его перед глазами Ху́рина, и осколок поранил Ху́рину лицо, но тот не дрогнул. Тогда Моргот протянул свою длинную руку к Дор-Ло́мину и проклял Ху́рина и Морвен и весь род их, сказав:

– Смотри же! Тень моей думы будет лежать на них, куда бы ни шли они, и ненависть моя будет преследовать их до краев мира.

Но Ху́рин сказал:

– Пустое говоришь ты. Ведь ты не видишь их и не имеешь власти над ними издали, пока ты в этом облике и хочешь быть Королем, зримым на земле.

Повернулся Моргот к Ху́рину и сказал:

– Глупец, мельчайший из людей, мельчайших среди всего, что говорит! Видел ли ты Валаров и измерил ли мощь Манвэ и Варды? Знаешь ли пределы их думам? Или думаешь ты, быть может, что мысли их о тебе, и что они издалека за тебя заступятся?

– Того не ведаю, – ответил Ху́рин. – Но может статься и так, буде на то их воля. Ибо Старший Король не будет свергнут с трона, пока стоит Арда.

– Ты сам сказал! – воскликнул Моргот. – Я – Старший Король: Мелькор, первый и сильнейший из всех Валаров; я был раньше мира и я создал его. След моих замыслов лежит на Арде, и все, что есть в ней, преклоняется медленно, но верно, пред моею волей. А на всех, кого ты любишь, дума моя ляжет бременем тяжко, как туча Рока, и погрузит их во мрак и отчаянье. Куда ни пойдут они, там будет подниматься зло. Что ни скажут они, слово их будет дурным советом. Что ни станут делать они, всё обернется против них. Умрут они без надежды, проклиная и жизнь, и смерть.

Но Ху́рин возразил:

– Забыл ли ты, с кем говоришь? Давным-давно уже сулил ты это нашим праотцам; но мы ушли из-под твоей тени. А теперь мы знаем тебя, ибо мы смотрели в глаза тем, кто видел Свет, и слышали голоса тех, кто разговаривал с Манвэ. Был ты до начала Арды, но были и другие; и не ты создал ее. И не сильнейший ты; ибо силу свою ты растратил на себя, и в тщете своей погубил ее. Ты ныне не больше, чем беглый раб Валаров, и цепи их ждут тебя.

– Хорошо же вызубрил ты уроки своих учителей, – сказал Моргот. – Но эта детская наука тебе не поможет – ведь учителя твои разбежались.

– Так вот что напоследок скажу я тебе, раб Моргот, – сказал Ху́рин, – и это не из учений Эльдара, а сейчас в сердце моем родилось. Ты не Владыка Людей и не будешь им, хотя бы вся Арда и Менель подпали под твою власть. За Кругами Мира не достанешь ты тех, кто отринул тебя.

– За Кругами Мира не достану я их, – отвечал Моргот, – ибо за Кругами Мира – Ничто. Но в Кругах не избегнут они меня, пока не уйдут в Ничто.

– Ты лжешь, – возразил Ху́рин.

– Увидишь ты и убедишься, что я не лгу, – сказал Моргот.

И вернув Ху́рина в Ангбанд, он усадил его на каменный трон высоко в Тангородриме, откуда видны были ему земли Хитлума на западе и земли Белерианда на юге. Там был он прикован силой Моргота; и, встав за его спиной, Моргот снова проклял его и навел на него свою власть так, что Ху́рин не мог ни уйти оттуда, ни умереть, пока Моргот не отпустит его.

– Сиди теперь здесь, – сказал Моргот, – и смотри на земли, в которых зло и отчаяние падут на тех, кого ты предал мне. Ибо ты посмел смеяться надо мной и оспаривать власть Мелькора, Владыки судеб Арды. Потому моими глазами будешь ты видеть, и моими ушами слышать, и ничто не скроется от тебя.

Уход Ту́рина

Лишь трое вернулись в Бретиль дорогой через Таур-ну-Фуин, полной бедствий; и когда Гло́рэдэль, Хадорова дочь, узнала о гибели Халдира, то умерла от горя.

В Дор-Ло́мин же не пришли вести. Риан, жена Хуора, помешавшись от тоски, бежала в глушь; но ее спасли Серые эльфы Митримских гор, и когда родился сын ее Туор, они приняли его. Она же ушла к Хауду-эн-Нирнаэт, легла там и умерла.

Морвен Эледвен осталась в Хитлуме, горюя молчаливо. Сыну ее Ту́рину шел всего девятый год, и снова носила она под сердцем дитя. Горьки были ее дни. Истерлинги во множестве пришли в ту землю и жестоко обошлись с народом Хадора, лишив всего, что те имели, и поработив их. Всех жителей дома Ху́рина, кто мог служить или работать, они увели, даже детей, а стариков перебили или заморили голодом. Но поднять руку на Госпожу Дор-Ло́мина или выгнать ее из дома они не осмелились; ибо меж них ходили толки, что она опасная ведьма и знается с белыми демонами – так они называли эльфов, которых ненавидели, но больше боялись. По этой же причине они избегали гор, куда бежали многие эльдары, больше всего – на юге страны; и, разграбив и опустошив Дор-Ло́мин, истерлинги ушли к северу. Дом же Ху́рина стоял на юго-востоке Дор-Ло́мина, и горы были близко; сам Нен Лалайт проистекал из источника под сенью Амона Дартир, через отрог которого вела крутая тропа. Этой тропою выносливый путник мог пересечь Эред Вэтрин и спуститься по истокам Глитуи в Белерианд. Но этого не знали истерлинги, и даже сам Моргот; ибо вся страна, в которой стоял Дом Финголфина, была сокрыта от него, и никто из его слуг никогда не попадал туда. Моргот думал, что Эред Вэтрин – непреодолимая преграда и для бегущих с севера, и для нападающих с юга; и действительно, не было в нем другого прохода для бескрылых от Сереха на востоке и на западе до тех мест, где Дор-Ло́мин переходил в Нэвраст.

Вот как вышло, что после первых грабежей Морвен оставили в покое, хотя воины рыскали по окрестным лесам, и опасно было далеко уходить от дома. Под защитой Морвен остались Садор-плотник с еще несколькими стариками и старухами и Ту́рин, которого она не выпускала со двора. Но вскоре усадьба Ху́рина пришла в упадок, и хотя Морвен много трудилась, она обеднела и голодала бы, если бы не помощь, которую посылала ей тайно Аэрин, родственница Ху́рина, которую Бродда, один из истерлингов, силою взял себе в жены. Морвен горько было это подаяние; но она принимала помощь ради Ту́рина и нерожденного еще ребенка, а также потому, как говорила она, что была эта помощь из ее собственного добра. Ибо этот самый Бродда захватил людей, добро и скот поместий Ху́рина, и забрал все это в свое жилище. Был он не трусливым человеком, но невысокого звания среди своих соплеменников прежде, чем пришли они в Хитлум; и в жажде богатства он готов был взять те места, на которые остальные ему подобные не позарились. Морвен он повстречал однажды, когда заезжал в их дом с набегом; но великий страх охватил его при виде ее. Показалось ему, что глядит он в гибельные глаза белого демона, и смертный ужас охватил его и боязнь, как бы чего дурного не случилось с ним; и он не стал грабить ее дом, и не нашел Ту́рина, а не то недолгой была бы жизнь наследника истинного властителя.

Бродда сделал Соломенных Голов, как называл он народ Хадора, рабами и заставил их строить себе деревянный дворец к северу от дома Ху́рина; рабов своих он держал в загоне, словно скотину, но охранял их плохо, и еще были среди них те, кто не был запуган и готов был помочь в трудную годину Госпоже Дор-Ло́мина, даже с угрозой для собственной жизни; и от них приходили к Морвен известия о том, что делается на земле, хоть и мало было надежды в этих известиях. Аэрин же Бродда взял себе женой, а не рабыней, ибо в его племени было мало женщин, и ни одна из них не могла сравниться с дочерьми Эдайна; и надеялся он сам стать господином в той стране и заполучить наследника, который перенял бы ее от него.

О том, что случилось, и о том, что могло случиться в будущие дни, Морвен не много рассказывала Ту́рину; он же не решался вопросами нарушать ее молчание. Когда истерлинги впервые вторглись в Дор-Ло́мин, он спросил у матери:

– Когда же вернется отец и прогонит этих мерзких разбойников? Почему он не идет?

Морвен отвечала:

– Не знаю я. Может статься, что он погиб или уведен в плен; или, опять же, может статься, что он зашел далеко и не может пока вернуться через земли, что заняты врагом, окружившим нас.

– Тогда я буду думать, что он погиб, – сказал Ту́рин, не обронив перед матерью ни слезы. – Ведь никто не мог бы помешать ему прийти и помочь нам, если бы он был жив.

– Думается мне, что и то, и другое – неправда, – сказала Морвен.

Шло время, и сердце Морвен омрачал страх за сына своего Ту́рина, наследника Дор-Ло́мина и Ладроса; ибо она не видела ему участи большей, чем стать рабом истерлингов с юных лет. И она вспомнила свой разговор с Ху́рином, и мысль ее вновь обратилась к Дориату; решилась она наконец тайно отослать туда Ту́рина, если удастся, и молить Короля Тингола принять его. Села она и стала думать, как сделать это, и вдруг услышала голос Ху́рина, говорящий: "Уходи скорей! Не жди меня!" Но близилось рождение ее ребенка, а дорога была тяжела и опасна; и чем дальше по этой дороге, тем меньше надежды на спасение. Сердце же всё обманывало ее невольной надеждой; в глубине души предчувствовала она, что Ху́рин жив, и в бессонные ночные часы все ждала, не послышатся ли его шаги, а порою во дворе чудилось ей ржание Арроха, коня Ху́рина. Кроме того, хотя и желала она, чтобы сын ее был взращен в чужих чертогах, как было то в обычае того времени, не настолько еще смирила она свою гордость, чтобы просить кого-то о милости, даже короля. Потому она отвергла совет голоса Ху́рина или же памяти его голоса, и так сплелась первая прядь судьбы Ту́рина.

Близилась осень Года Скорби, когда Морвен решилась, и она спешила уже с решением; ибо времени для путешествия оставалось немного, но она боялась, что Ту́рина заберут, если она будет пережидать зиму. Истерлинги рыскали вокруг усадьбы и следили за домом. И однажды она сказала Ту́рину:

– Твой отец все не приходит. Потому ты должен уходить, и уходить скоро. Такова была бы и его воля.

– Уходить? – воскликнул Ту́рин. – Куда же мы пойдем? Через Горы?

– Да, – отвечала Морвен, – через Горы на юг. На юг – ибо на этом пути может еще быть какая-то надежда. Но я не сказала "мы", сын мой. Ты должен уйти, а я должна остаться.

– Не могу я уйти один! – сказал Ту́рин. – Я не оставлю тебя. Почему не можем мы идти вместе?

– Я не могу идти, – отвечала Морвен. – Но ты не пойдешь один. С тобой я отправлю Гетрона, и Гритнира, быть может, также.

– А Лабадала не отправишь? – спросил Ту́рин.

– Нет, ибо Садор хром, – ответила Морвен, – а дорога может оказаться тяжкой. Ты – мой сын, и дни мрачны, потому я скажу прямо: можешь ты погибнуть на этом пути. Год подходит к концу. Но если ты останешься, худшая участь ждет тебя – стать рабом. Если ты хочешь стать мужчиной, когда вырастешь, то храбро поступишь так, как я говорю.

– Но мне придется оставить тебя лишь с Садором, слепым Рагниром и старухами, – сказал Ту́рин. – Не говорил ли отец, что я – наследник Хадора? Наследник должен оставаться в доме Хадора, чтобы защищать его. Жаль мне теперь, что не со мной мой нож!

– Должен наследник оставаться, да не может, – ответила Морвен. – Но он может однажды вернуться. Соберись с духом! Я пойду за тобой, если будет хуже – если смогу.

– Как же ты найдешь меня в глуши? – спросил Ту́рин; и тут сила духа покинула его, и он разрыдался открыто.

– Если будешь реветь, и прочие напасти найдут тебя легко. – сказала Морвен. – Я знаю, куда ты идешь, и если ты придешь туда и будешь там, там я найду тебя, если смогу. Ибо я посылаю тебя к Королю Тинголу в Дориат. Не больше ли тебе по душе быть королевским гостем, чем рабом?

– Не знаю, – отвечал Ту́рин. – Я не знаю, что такое раб.

– Затем-то я и отсылаю тебя, чтобы ты не узнал, что это такое, – ответила ему Морвен.

И усадила она Ту́рина перед собой и посмотрела в глаза ему, словно ища в них ответа на вопрос.

– Тяжко это, Ту́рин, сын мой, – сказала она наконец. – Не тебе одному тяжко. Трудно мне в эти злые дни рассудить, что лучше. Но я делаю то, что считаю верным – ибо как же иначе могла бы я расстаться с самым дорогим, что мне осталось?

Больше они об этом не говорили, и Ту́рин горевал и был растерян. Поутру он пошел к Садору, что рубил хворост, ибо хвороста у них было мало, потому что они не осмеливались уходить далеко в лес; и Садор стоял, опершись о костыль, и смотрел на большой трон Ху́рина, стоявший недоделанным в углу.

– Надо спалить его, – сказал он, – ибо лишь самое необходимое уместно в эти дни.

– Все же не ломай его, – попросил Ту́рин. – Может быть, отец вернется домой, и тогда он будет рад увидеть, что ты сделал для него, пока его не было.

– Лживые надежды хуже страхов, – сказал Садор, – и не согреют они нас этой зимой. – Садор провел пальцем по резьбе трона и вздохнул. – Напрасно потратил я время, хотя и в радость мне были те часы. Но жизнь всех таких вещей недолга; и лишь в радости, пока делаешь их, вся их польза, думается мне. Теперь же я мог бы вернуть тебе твой дар.

Ту́рин протянул руку, но тут же отдернул ее.

– Не принимают подарки обратно, – сказал он.

– Но раз он теперь мой, разве я не могу подарить его, кому захочу?

– Можешь, – отвечал Ту́рин, – только не мне. Но почему ты хочешь отдать его?

– Не чаю я делать им достойное дело, – ответил Садор. – Не будет в грядущие дни для Лабадала другой работы, кроме работы раба.

– Что такое раб? – спросил Ту́рин.

– Тот, кто был человеком, но стал скотиной, – ответил Садор. – Его кормят лишь для того, чтобы не умер он с голоду, живет он лишь для того, чтобы трудиться, а трудится лишь под страхом смерти и мучений. А эти разбойники станут мучить и убивать и просто ради своей забавы. Слышал я, что они собирают хромоногих и травят их гончими псами. Быстрее учились они у орков, чем мы у Дивного Народа.

– Теперь я знаю больше, – сказал Ту́рин.

– Позор нам, что тебе приходится узнавать такие вещи так рано, – сказал Садор. И увидев незнакомое в глазах Ту́рина, спросил его. – Что же ты узнал?

– Понял я, зачем мать отсылает меня, – ответил Ту́рин, и слезы наполнили его глаза.

– Увы! – сказал Садор, и пробормотал тихо. – Зачем же было ждать так долго? – И обратившись к Ту́рину, сказал. – Не думаю я, что новость эта стоит слез. Только не говори о делах твоей матери вслух, ни с Лабадалом, ни с кем другим. У стен и изгородей в эти дни есть уши, и не на честных головах те уши растут.

– Должен же я поговорить хоть с кем-нибудь?! – ответил Ту́рин. – Я всегда все рассказывал тебе. Не хочу я покидать тебя, Лабадал. И не хочу покидать этот дом и мать.

– Хочешь или нет, – отвечал Садор, – а скоро придет конец Дому Хадора вовеки, и теперь ты должен это понимать. Лабадал тоже не хочет, чтобы ты уходил; но Садор, слуга Ху́рина, будет счастливее, когда сын Ху́рина уйдет за пределы истерлингов. Ну-ну, ничего не поделаешь: должно нам проститься. Не возьмешь ли ты теперь мой нож в прощальный дар?

– Нет! – ответил Ту́рин. – Я ухожу к эльфам, к Королю Дориата, как сказала моя мать. Там у меня еще будут такие. Тебе же я не смогу слать подарков, Лабадал. Буду я далеко, и буду один.

И Ту́рин заплакал, но Садор сказал ему:

– Эй! Где же сын Ху́рина? Ведь я слышал, как он говорил однажды: "Хотел бы я пойти в войско к эльфийскому Королю, как только смогу!"

И Ту́рин перестал плакать, и сказал:

– Хорошо же; раз так говорил сын Ху́рина, он должен сдержать свое слово и идти. Но когда говоришь, что сделаешь то и сделаешь это, по-другому становится все, когда приходит пора. Сейчас во мне нет того желания. Надо будет следить, чтобы не говорить больше таких слов.

– Воистину, это было бы лучше всего, – согласился Садор. – Этому многие учат, но немногие научаются. Да будет грядущее сокрыто. Дня сегодняшнего более чем достаточно.

И снарядился Ту́рин в путь, и простился с матерью своею, и ушел тайно с двумя спутниками. Когда же велели они Ту́рину обернуться и взглянуть на дом отца своего, боль расставания поразила его, словно мечом, и воскликнул он:

– Морвен, Морвен, когда же я увижу тебя?!

И Морвен, стоя на пороге дома, услышала отзвук его голоса в лесистых холмах, и так стиснула пальцами косяк двери, что изранила себе пальцы в кровь. Такова была первая из горестей Ту́рина.

В начале года после ухода Ту́рина Морвен родила дитя и назвала ее Ниэнор, что значит Скорбь; а Ту́рин был уже далеко, когда она родилась. Долгой и недоброй была дорога его, ибо власть Моргота широко разошлась по земле; но с ним были провожатые Гетрон и Гритнир, которые были молоды во дни Хадора, но и сейчас еще были доблестные воины, хоть и старые, и они знали земли, ибо часто ходили в былые времена по Белерианду. Так, волею судьбы и смелостью своей, перешли они через Тенистые Горы и, спустившись в Долину Сириона, прошли через Бретильский лес; и наконец, усталые и изможденные, достигли пределов Дориата. Но там они попали под чары и заблудились в марах Королевы, и бесцельно блуждали по бездорожному лесу, пока у них не вышла вся пища. И были они близки к гибели, ибо холодная зима пришла с Севера; но не была судьба Ту́рина столь легка. Едва легли они наземь в отчаянии, как вблизи протрубил рог. Белег Сильный Лук охотился в тех местах, ибо он всегда жил на границах Дориата, и был величайшим охотником в те времена. Он услышал их зов и пришел к ним, и дал им воды и пищи, а узнав, кто они и откуда пришли, исполнился восхищения и сострадания. И с приязнью посмотрел он на Ту́рина, ибо была у него красота его матери и глаза его отца, и был Ту́рин силен и крепок.

– Чего хочешь ты просить у Короля Тингола? – спросил Белег у мальчика.

– Хочу я стать одним из его рыцарей, воевать с Морготом и отомстить за отца моего, – ответил тот.

– Может так выйти, когда годы возвеличат тебя, – ответил Белег. – Ибо, хоть ты и мал еще, есть в тебе все задатки доблестного мужа, достойного быть сыном Ху́рина Стойкого, если только может появиться такой.

Имя Ху́рина в почете было во всех эльфийских землях. Потому Белег с радостью повел путников, и привел их в замок, где он жил в то время с другими охотниками, и там их поселил, покуда гонец отправился в Менегрот. Когда же с обратным гонцом пришла весть о том, что Тингол и Мелиан принимают сына Ху́рина и стражей его, Белег тайными путями провел их в Сокрытое Королевство.

Так пришел Ту́рин к великому мосту через Эсгалдуин и вошел в двери чертогов Тингола; и глядел, как ребенок, на чудеса Менегрота, которых не видел ни один смертный, кроме лишь Берена. Там Гетрон передал Тинголу и Мелиан послание Морвен; и Тингол тепло принял их и усадил Ту́рина к себе на колено в честь Ху́рина, наимогучего из людей, и Берена, родича его. И те, кто видел это, подивились, ибо это означало, что Тингол принимает Ту́рина приемным сыном своим; а в то время короли не усыновляли чужих детей, тем более король эльфов – сына человека. И сказал тогда Тингол Ту́рину:

– Здесь будет дом твой, сын Ху́рина; и на всю жизнь станешь ты сыном мне, пусть ты и человек. Будет дано тебе премудрости превыше меры смертных людей, и оружие эльфов будет вложено в руки твои. Быть может, настанет время, и ты вернешь себе земли твоего отца в Хитлуме; а пока живи здесь в любви и мире.

Так началась жизнь Ту́рина в Дориате. С ним оставались некоторое время стражи его Гетрон и Гритнир, хотя они давно уже хотели вернуться в Дор-Ло́мин к своей госпоже. Но старость и слабость навалились на Гритнира, и он остался с Ту́рином до самой смерти своей; Гетрон же ушел, и Тингол выслал с ним отряд, чтобы проводить его и охранить, и с ними передал послание Морвен. Когда пришли они наконец в дом Ху́рина, и Морвен узнала, что Ту́рина с почетом приняли в чертогах Тингола, горе ее чуть полегчало; эльфы также принесли ей от Мелиан богатые дары и приглашение отправиться со слугами Тингола в Дориат. Ибо Мелиан была мудра и прозорлива, и этим она надеялась предотвратить то зло, которое готовил в думах своих Моргот. Но Морвен не пожелала покинуть свой дом; к тому же Ниэнор не была еще отнята от груди. Потому Морвен отпустила дориатских эльфов, сердечно отблагодарив их, и одарила их немногим последним золотом, что еще оставалось у нее, чтобы не выказать своей бедности; и она попросила их отнести к Тинголу Шлем Хадора.

Ту́рин же все время высматривал возвращение посланцев; а когда они вернулись одни, убежал в лес и плакал там, ибо знал о приглашении Мелиан и надеялся, что Морвен придет с ними. Такова была вторая из горестей Ту́рина.

Когда посланцы передали ответ Морвен, Мелиан, обозрев грядущее, исполнилась печали; и поняла, что рок, который предвидела она, одолеть будет нелегко.

Шлем Хадора был передан Тинголу. Шлем тот был из серой стали и изукрашен золотом, и на нем были выложены руны победы. Была в нем сила, которая хранила того, кто его носил, ибо меч об него ломался, и копья отскакивали от него. Выковал его Тельхар, кузнец из Ногрода, славный своим мастерством. Было у того шлема забрало, защищавшее глаза, как у тех шлемов, что надевали на свои битвы гномы, и тот, кто носил его, внушал ужас всем, кто смотрел на него, а сам был защищен от огня и от копий. На навершии шлема скалилась золоченая голова дракона Глаурунга; ибо выковали тот шлем в то время, когда дракон впервые выполз из врат Моргота. Часто Хадор, а после него Галдор надевали тот шлем в битвах; и дух воинства Хитлума поднимался, когда они видели его в пылу сражения, и они восклицали: "Сильнее Дракон Дор-Ло́мина, чем Золотой Змей Ангбанда!"

На самом деле шлем этот был выкован не для человека, а для Азаг̃а̂ла, Правителя Белегоста, убитого Глаурунгом в Год Скорби. Азаг̃а̂л подарил этот шлем Маэдросу за спасение своей жизни и сокровищ, когда был схвачен орками на Гномьем Тракте в Восточном Белерианде. Маэдрос впоследствии отослал его в дар Фингону, с которым часто обменивался знаками дружбы, помня, как Фингон заставил Глаурунга отступить обратно в Ангбанд. Но во всем Хитлуме не было плечей, достаточно крепких для гномьего шлема, кроме плечей Хадора и сына его Галдора. Потому Фингон вручил этот шлем Хадору, когда тот стал правителем Дор-Ло́мина. По несчастью Галдор не надел его, когда защищал Эйтель Сирион, ибо то нападение было внезапным, и он выбежал на стены с непокрытой головой, и орочья стрела вошла ему в глазницу. Ху́рину же носить Драконий Шлем было не так легко, да и без того не стал бы он носить его, ибо говорил: "Лучше я буду глядеть на своих врагов своими глазами." Но шлем этот числил он среди самых дорогих наследий своих.

У Тингола же в Менегроте были пещеры, заполненные великим множеством богатого оружия: лат, выделанных наподобие рыбьей чешуи и мерцавших, словно вода под луной; мечей и топоров, щитов и шлемов, выкованных самим Тельхаром или его учителем старым Гамилом Зираком, или еще более искусными эльфийскими кузнецами. Ибо многое из того, что было подарено Тинголу, пришло из Валино́ра и вышло из-под рук Феанора, славнее которого не было мастера во все дни мира. Но Тингол принял Шлем Хадора так, словно все его богатство ничего не стоило, и произнес он высокие слова, сказав: "Доблестные головы надевали этот шлем, что носили предки Ху́рина." Тут пришла Тинголу мысль, и он призвал Ту́рина и сказал ему, что Морвен прислала своему сыну великий дар, наследие его отцов.

– Прими же Дракона Севера, – сказал Тингол, – и когда придет время, носи его с честью.

Ту́рин же был еще сликом юн, и не мог поднять шлем, и мало заботился он о нем, ибо горе лежало на сердце его.

Ту́рин в Дориате

Детство провел Ту́рин в королевстве Дориат, и Мелиан присматривала за ним, хоть он и редко видел ее. В лесах же жила девица по имени Неллас; и часто встречались они с Ту́рином словно бы случайно. От Неллас Ту́рин многое узнал о тропах Дориата и о диких зверях его, и она выучила его синдарину, как говорили на нем в той древней стране, на манер старинный, возвышенный и богатый изящным словом. Так на краткое время дух Ту́рина просветлел, пока он не пал снова в тень, и дружба та прошла, как весеннее утро. Ибо Неллас не бывала в Менегроте и вовсе не желала ходить под каменными сводами; потому, когда прошло детство Ту́рина, и он обратился мыслями к делам мужей, он стал видеть ее все реже и реже, и наконец перестал искать ее. Она же все следила за ним, оставаясь незамеченной.

Девять лет прожил Ту́рин в чертогах Менегрота. Сердце и думы его всегда были обращены к сородичам, и время от времени он получал весточку от них в утешение себе. Ибо Тингол посылал к Морвен своих гонцов так часто, как только мог, и Морвен слала с ними слова к сыну своему; и так узнал Ту́рин, что сестра его Ниэнор выросла прекрасным цветком посреди серого Севера, и полегчало на сердце у Морвен. Ту́рин также вырос и стал высок и статен, и сила его и крепость славились по стране Тингола. В те годы многим премудростям учился он, жадно слушая истории древних дней; и стал задумчив и немногословен. Часто Белег Сильный Лук приходил за Ту́рином в Менегрот и уводил его далеко в леса и в поля, обучая его охоте и стрельбе из лука, а также, и более всего нравилось это Ту́рину, искусству меча; в ремеслах же Ту́рин был менее искусен, ибо поздно узнал он силу свою, и часто неловким движением или ударом губил то, что делал. И в других делах также казалось, что удача не дружна с ним, ибо часто то, что делал он, выходило наперекор его замыслам, и не выходило у него то, чего хотел он; трудно было ему находить друзей, ибо не был он весел и редко смеялся, и омрачена была юность его. Но все равно те, кто знал его хорошо, любили его и уважали, и был он в почете, как приемный сын Короля.

И был некто, завидовавший ему из-за этого тем более, чем более взрослел Ту́рин: Саэрос сын Итильбора было имя его. Был он из нандоров, что укрылись в Дориате после гибели правителя их Денетора на Амоне Эреб в первой битве Белерианда. Эти эльфы селились большей частью в Артóриэне между Аросом и Келоном на востоке Дориата, временами странствуя за Келоном в глухомани; они не дружили с Эдайном с того времени, как люди перешли Оссирианд и осели в Эстоладе. Саэрос же жил в Менегроте и заслужил королевский почет; возгордился он и держался высокомерно с теми, кого числил ниже себя достоинством и чином. Он подружился с Даэроном-песнопевцем, ибо также искусен был в стихосложении; и не любил людей, а меж них более всего всех родичей Берена Эрхамиона.

– Не дивно ли, – говорил он, – что еще одного из злосчастного их племени должна принимать наша земля? Один из них мало ли вреда принес Дориату?

Потому зло смотрел Саэрос на Ту́рина и на все, что тот делал, и говорил об этом так дурно, как только мог; но слова его были хитры, а злоба – скрытна. Встречаясь с Ту́рином наедине, он говорил с ним высокомерно и открыто выказывал свою ненависть; и Ту́рин устал от него, хотя долгое время отвечал на злые слова молчанием, ибо Саэрос был высок в Дориате, и был советником Короля. Молчание же Ту́рина злило Саэроса так же, как и слова его.

В год, когда исполнилось Ту́рину семнадцать лет, его снова охватила печаль; ибо в то время к нему перестали приходить вести из дома. Сила Моргота росла с каждым годом, и весь Хитлум теперь был под его тенью. Без сомнения, Моргот знал многое о делах семьи Ху́рина и не тревожил ее некоторое время, чтобы замысел его осуществлялся; но теперь для того же он выставил дозоры за всеми перевалами через Тенистые Горы, чтобы никто не мог уйти из Хитлума и придти туда, не подвергнувшись величайшим опасностям; и орки рыскали у истоков Нарога и Тэйглина и в верховьях Сириона. Так пришло время, когда посланцы Тингола однажды не вернулись, а других он не посылал. Никогда не хотел Тингол выпускать никого из своего народа за охраняемые рубежи, и ничем он не выказал свое благоволение Ху́рину и роду его более, чем тем, что посылал своих подданных опасными дорогами к Морвен в Дор-Ло́мин.

И омрачилось сердце Ту́рина, ибо он не знал, что за зло надвинулось и какие несчастья могли пасть на Морвен и Ниэнор; и много дней он молча сидел, размышляя о падении Дома Хадора и людей Севера. Затем встал он и отправился к Тинголу; и нашел его с Мелиан под Хи́рилорном, великим буком Менегрота.

Тингол посмотрел на Ту́рина с удивлением, увидев перед собой вместо своего приемного сына человека незнакомого, высокого, темноволосого и светлолицего, глядевшего на него темными глазами. Ту́рин же попросил у него латы, меч и щит, и потребовал выдать ему Драконий Шлем Дор-Ло́мина; и король дал ему все, что тот попросил, сказав:

– Я дам тебе место среди моих меченосцев; ибо меч отныне будет оружием твоим. С ними ты сможешь испытать свои силы на границах, если таково твое желание.

Но Ту́рин сказал:

– Сердце мое зовет меня за границы Дориата; хочется мне сразиться с Врагом, а не защищать от него рубежи.

– Тогда тебе придется идти одному, – сказал Тингол. – Лишь я решаю, что делает мой народ в войне с Ангбандом, Ту́рин сын Ху́рина, по своей мудрости. Сейчас я не отправлю из Дориата никакого войска; и не отправлю ни в какое время, что предвидится мне.

– Но ты волен идти, куда хочешь, сын Морвен, – сказала Мелиан. – Завеса Мелиан не задерживает тех, кто проходит сквозь нее с нашего изволения.

– Если только мудрый совет не удержит тебя, – добавил Тингол.

– Каков же твой совет, владыка? – спросил Ту́рин.

– Хоть статью ты и стал уже мужем, – ответил Тингол, – все же не вошел ты в полные лета свои и в полное мужество. Когда придет это время, тогда, быть может, ты обратишься к роду своему; но мало надежды, что один человек может сделать больше против Черного Властелина, чем помогать эльфийским владыкам в их обороне, сколько бы она ни длилась.

И Ту́рин сказал:

– Берен, родич мой, смог больше.

– Берен – и Лучиэнь, – поправила Мелиан. – Но дерзость твоя – говорить это отцу Лучиэни. Не столь высок твой жребий, Ту́рин сын Морвен, думается мне, хотя судьба твоя и сплетена с судьбой эльфийского народа, к добру или к худу. Берегись, чтобы не к худу. – И, помолчав, добавила Мелиан. – Ступай, сын; и послушай совета короля. Не думаю я, что долго ты пробудешь с нами в Дориате, как возмужаешь. Если в грядущие дни ты вспомнишь слова Мелиан, это будет тебе на пользу: бойся и жара, и холода в сердце своем.

Поклонился им Ту́рин и ушел. Вскоре же после того он надел Драконий Шлем, вооружился и ушел на северные рубежи, и был поставлен среди эльфийских воинов, что вели непрестанную войну с орками и всеми созданиями и прислужниками Моргота. Там он выказал свою силу и храбрость, хоть и был еще почти юношей; и, помня все беды своего рода, был Ту́рин впереди всех в дерзании, и много ран получил от копий, стрел и кривых орочьих клинков. Но рок уберегал его от смерти; и пошел по лесам слух, разнесшийся далеко за пределы Дориата, что вновь объявился Драконий Шлем Дор-Ло́мина. И многие дивились этому, говоря: "Мог ли дух Хадора или Галдора Рослого восстать из мертвых? Или же и впрямь Ху́рин Хитлумский бежал из ангбандских нор?"

Один лишь тогда был сильнее Ту́рина среди граничных стражей Тингола, и был это Белег Ку́талион; и Белег с Ту́рином были товарищами в любой беде и вместе бродили по диким лесам.

Так прошло три года, и в то время редко бывал Ту́рин в чертогах Тингола; не заботился он об одежде своей и о виде своем, и волосы его были нечесаны, а доспех, прикрытый серым плащом, заржавел от непогод. Но на третье лето, когда исполнилось Ту́рину от роду двадцать лет, пожелав отдохнуть и нуждаясь в помощи кузнеца, чтобы починить оружие свое, пришел Ту́рин нежданно под вечер в Менегрот; и вошел во дворец. Тингола не было там, ибо он ушел с Мелиан в леса, как они любили уходить в середине лета. Ту́рин нашел себе место, не думая, ибо он устал и был погружен в свои мысли; и по несчастью сел он в ряд со старейшинами страны и на то самое место, где сидел обычно Саэрос. Саэрос же, придя позже, взъярился, решив, что Ту́рин сделал это нарочно, из гордыни, чтобы оскорбить его; и гнев его не уменьшило то, что те, кто сидел вокруг, не прогнали Ту́рина, но приветствовали рядом с собой.

И Саэрос так же притворно приветствовал его и сел на другое место, напротив Ту́рина через стол.

– Редко чтит нас своим приходом граничный страж, – сказал Саэрос, – и я с радостью уступлю свое обычное место, чтобы поговорить с ним.

И многое еще сказал он Ту́рину и спрашивал его о новостях с рубежей и о делах его в глуши; и хотя слова его казались искренними, в голосе нельзя было не услышать издевки. И Ту́рин утомился им и отвернулся от него, и ощутил вдруг всю горечь изгнания; и всего света и веселья эльфийских чертогов стали ему дороже Белег и их жизнь в лесу, а еще дороже – Морвен в Дор-Ло́мине в доме отца его; и нахмурился Ту́рин от мрачных мыслей и не отвечал Саэросу. Тот же, решив, что хмурится Ту́рин на него, не сдерживал более злобы своей и, вынув золотой гребень, бросил его на стол Ту́рину, сказав:

– Наверное, Человек из Хитлума, ты спешил к этому столу, и можно простить тебе рваную твою одежду; но уж причесаться мог бы ты и не приходить сюда с головой, похожей на колючий куст! А может быть, если бы уши твои были открыты, ты бы лучше слышал, что говорят тебе.

Ту́рин ничего не сказал, но глянул на Саэроса, и молния сверкнула в черных глазах его. Саэрос же не внял предупреждению и ответил на взгляд презрительной усмешкой, промолвив во всеуслышание:

– Если мужи Хитлума так дики и страшны, каковы же женщины той земли? Уж не бегают ли они по лесам, словно лани, укрытые лишь собственными волосами?

Тут Ту́рин схватил чашу и швырнул ее в лицо Саэросу, и тот упал на спину, сильно ударившись; Ту́рин же выхватил меч свой и набросился бы на него, но Маблунг Охотник, сидевший рядом с ним, удержал его. Саэрос же, поднявшись, плюнул кровью на стол и выкрикнул разбитыми губами:

– Сколько же будем мы терпеть у себя этого лешака?! Кто здесь сегодня правит? Королевский Закон карает любого, кто покусится на подданного короля в королевском чертоге; а для того, кто обнажит меч, изгнание – наименьшая кара. За стенами дворца я ответил бы тебе, лешак!

Но, увидев кровь на столе, Ту́рин остыл; и, высвободившись из рук Маблунга, без единого слова вышел из чертога.

Маблунг же сказал Саэросу:

– Что нашло на тебя сегодня? Во всем, что случилось, я виню тебя; а закон королевский, должно быть, сочтет разбитый рот лишь уплатой за твои насмешки.

– Если у щенка горе, пусть вынесет его на королевский суд, – ответил Саэрос. – Но обнажение меча не простят ему за это. За стенами дворца, если этот леший нападет на меня, я убью его.

– В этом я вовсе не уверен, – отвечал Маблунг, – но кто бы ни был убит, это будет злое дело, более подобающее Ангбанду, чем Дориату, и еще больше зла выйдет из этого. Воистину, кажется мне, что тень Севера дотянулась и прикоснулась к нам в этот вечер. Берегись, Саэрос сын Итильбора, как бы не исполнить в своей гордыне волю Моргота, и помни, что из Эльдара ты.

– Я не забываю этого, – ответил Саэрос; но не отринул он своей ярости и всю ночь лелеял свою обиду, и росла в нем злоба.

Утром же, когда Ту́рин уходил из Менегрота обратно на северные рубежи, Саэрос подстерег его и напал на него сзади с мечом наголо и со щитом. Но Ту́рин, обученный в глуши бдительности, заметил его краем глаза и, отскочив, быстро обнажил свой меч и повернулся к врагу.

– Морвен! – воскликнул он. – Сейчас обидчик твой заплатит за обиду!

И он разрубил щит Саэроса, и они стали биться острыми клинками. Ту́рин многому научился и был так же ловок, как любой эльф, но был сильнее. Скоро он стал одолевать и ранил Саэроса в правую руку, и тот пал на милость его. И поставил Ту́рин ногу на меч, что выронил Саэрос.

– Ну, Саэрос! – сказал Ту́рин. – Долго предстоит бежать тебе, и одежда будет тебе мешать; волос твоих тебе хватит.

И Ту́рин раздел Саэроса, бросив наземь, и тот ощутил великую силу его и испугался. Ту́рин же поднял его и крикнул:

– Беги! Беги, и если не будешь бежать быстро, как лань, я мечом подгоню тебя!

И Саэрос побежал в лес, призывая на помощь; Ту́рин же несся за ним, как гончий пес, и как ни бежал Саэрос, как ни петлял, меч все время был у него за спиной.

На крики Саэроса многие пустились в погоню, но лишь самые быстрые смогли догнать бегущих. Маблунг бежал впереди всех, и был он встревожен, ибо хотя насмешки казались ему злым делом, "злословье поутру – радость Моргота ввечеру"; а еще более дурным делом считал он выставлять на посмешище кого бы то ни было из эльфов самосудно, не вынося дела на суд закона. Никто не знал тогда, что Саэрос первым напал на Ту́рина и хотел убить его;

– Стой, Ту́рин, стой! – кричал Маблунг. – Орочье дело это в лесу!

– Орочье дело в лесу за орочьи слова во дворце! – отозвался Ту́рин и бросился за Саэросом; тот же, не надеясь на помощь и видя, что близка его смерть, мчался со всех ног, пока не выбежал на обрыв, под которым журчал меж камней и утесов Эсгалдуин; и пропасть была широка для прыжка лани. В великом страхе Саэрос попытался перепрыгнуть через пропасть, но не удержался на той стороне и с воплем упал вниз и разбился о камень в воде. Так окончилась жизнь его в Дориате, и нескоро Мандос отпустит его.

Ту́рин глянул вниз на тело его, лежавшее в реке, и подумал: "Несчастный глупец! Отсюда я отпустил бы его обратно в Менегрот. Теперь возвел он на меня незаслуженную вину."

И Ту́рин повернулся и мрачно посмотрел на Маблунга со спутниками, что догнали его и встали на обрыве. И после молчания сказал Маблунг:

– Увы! Идем с нами, Ту́рин, ибо Король должен рассудить все это.

Ту́рин же сказал:

– Если Король справедлив, он признал бы меня невиновным. Но разве не был это один из его советников? Зачем королю справедливому осуждать своего друга? Я отрекаюсь от его закона и его суда.

– Немудры твои слова, – возразил Маблунг, хотя в сердце своем жалел он Ту́рина. – Не будешь ты лишен закона. Вернись со мной, как друг, прошу тебя. Вот и другие свидетели. Когда Король узнает правду, ты сможешь надеяться на его прощение.

Но Ту́рин устал от эльфийских чертогов, и боялся, что его схватят; и сказал Маблунгу:

– Откажу я тебе в твоей просьбе. Не в чем мне виниться перед Королем Тинголом; и пойду я теперь туда, где мой рок не сможет меня найти. У тебя же лишь два выбора: отпустить меня восвояси или убить меня, если твой закон тебе позволяет. Ибо вас слишком мало, чтобы взять меня живым.

Увидели они по глазам его, что это так, и позволили ему пройти, а Маблунг сказал:

– Одной смерти довольно.

– Я не хотел этого, но не буду горевать об этом, – сказал Ту́рин. – Да рассудит Мандос его справедливо; и если вернется он когда-нибудь в земли живых, то пусть будет мудрее. Прощайте и пожелайте мне доброго пути.

– Ступай восвояси, – отвечал Маблунг, – раз такова твоя воля. На добро же тебе на твоем пути я не надеюсь. Тень лежит на сердце твоем. Когда встретимся мы снова, да не станет оно темнее.

На это Ту́рин не ответил, но простился с ними и быстро ушел, и никто не знал, куда.

Говорится, что когда Ту́рин не вернулся на северные рубежи Дориата, и о нем не пришло никаких вестей, Белег Сильный Лук сам пришел в Менегрот искать его; и с тяжелым сердцем разузнал он о делах Ту́рина и о бегстве его. Вскоре Тингол и Мелиан вернулись в свои чертоги, ибо лето кончалось; и когда король услышал донесение обо всем, что случилось, он сел на трон в большом зале Менегрота, и вокруг него собрались все начальники и советники Дориата.

И все было разобрано и пересказано, и прощальные слова Ту́рина тоже; и наконец Тингол вздохнул и сказал:

– Увы! Как прокралась эта тень в мою страну? Саэроса я считал верным и мудрым; но если бы был он жив, на него пал бы гнев мой, ибо насмешки его были злы, и его я виню во всем, что произошло во дворце. Это прощаю я Ту́рину. Но издевательство над Саэросом и травля его до смерти были местью большей, чем была обида, и этого я не могу простить. Выказывают эти дела сердце гордое и жестокое.

И замолк Тингол, но заговорил снова опечаленно.

– Неблагодарный приемный сын и человек, возгордившийся выше своего чина! Как я могу принимать того, кто оскорбляет меня и мой закон, и как могу простить того, кто не винится? Потому я изгоняю Ту́рина сына Ху́рина из королевства Дориатского. Если он будет искать дороги в него, пусть приведут его на мой суд; и пока у моих ног не станет он просить о прощении, не сын он мне более. Если кто считает, что несправедливо это, пусть говорит.

Тихо стало в зале, и Тингол поднял уже руку, чтобы произнести приговор. Но тут в зал вбежал Белег и воскликнул:

– Господин, дозволь сказать!

– Поздно ты пришел, – сказал Тингол. – Разве тебя не звали вместе со всеми?

– Так, господин, – ответил Белег, – но я задержался: я искал того, кого знал. И наконец я привел свидетеля, которого надо выслушать, прежде чем будет запечатлен твой приговор.

– Все, кому было, что сказать, были призваны, – сказал Король. – Что может сказать мне твой свидетель более важного, чем слова тех, кого слушал?

– Рассудишь, когда услышишь, – ответил Белег. – Позволь мне это, если заслуживаю я твоей милости!

– Тебе позволяю я это, – сказал Тингол.

И Белег вышел и ввел в зал за руку девицу Неллас, что жила в лесах и никогда не бывала в Менегроте; и она была напугана величественным залом с колоннами и каменным сводом и множеством глаз, что смотрели на нее. Когда же Тингол повелел ей говорить, она сказала:

– Господин, я сидела на дереве... – и умолкла из страха перед Королем, и не могла говорить больше.

На это улыбнулся Король и сказал:

– И другие сиживали, но не приходили мне говорить об этом.

– Сиживали другие, верно, – ответила она, ободренная его улыбкой. – Даже Лучиэнь. О ней и думала я в то утро, и о человеке Берене.

На это Тингол не ответил ничего и перестал улыбаться, но ждал, пока Неллас продолжит.

– Ибо Ту́рин напоминал мне Берена, – продолжала Неллас. – Они сородичи, как говорили мне, и их родство можно заметить, оно видно тем, кто посмотрит пристально.

Тут Тингол потерял терпение:

– Может быть, и так, – сказал он. – Но Ту́рин сын Ху́рина бежал, оскорбив меня, и не придется тебе больше считать его родство. Ибо сейчас я вынесу свой приговор.

– Король-владыка! – воскликнула Неллас. – Дослушай меня, дай сказать! Я сидела на дереве, чтобы глянуть на Ту́рина, как он будет проходить мимо; и увидела я, как Саэрос вышел из леса с мечом и щитом и напал на Ту́рина сзади.

Тут в зале поднялся ропот; и Король поднял руку и сказал:

– Важные вести принесла ты, важнее, чем казалось мне. Следи же за каждым словом своим; ибо это зал суда.

– Так и Белег сказал мне, – ответила Неллас, – и только потому решилась я придти сюда, чтобы Ту́рин не был осужден несправедливо. Он храбр, но и милосерден. Они бились, Ту́рин и Саэрос, пока Ту́рин не выбил у Саэроса и щит, и меч; но он не убил его. Поэтому я не верю, что он хотел его смерти. Если же был пристыжен Саэрос, то он это заслужил.

– Судья здесь я, – сказал Тингол. – Но твои слова решат мой суд.

И Тингол подробно расспросил Неллас; и наконец повернулся к Маблунгу и сказал:

– Странно мне, что тебе Ту́рин ничего не сказал об этом.

– Однако не сказал он, – ответил Маблунг. – А если бы сказал, то другими словами я прощался бы с ним.

– Другим будет теперь и мой приговор, – сказал Тингол. – Слушайте! То, в чем можно обвинить Ту́рина, теперь я прощаю ему, считая, что был он оскорблен и защищался. А раз и вправду один из моих советников так обошелся с ним, то не должен Ту́рин просить у меня прощения, а я сам пришлю прощение свое ему, где бы он ни был; и с честью приглашу его в мои чертоги.

Но как только был произнесен приговор, вдруг расплакалась Неллас:

– Где же найти его? – сказала она. – Он ушел из нашей земли, а мир так широк!

– Мы будем искать его, – сказал Тингол.

И Тингол поднялся, а Белег вывел Неллас из Менегрота; и сказал ей:

– Не плачь; ибо если Ту́рин поселился или бродит где-то за нашими рубежами, я найду его, хотя бы и никто не нашел.

На следующий день предстал Белег перед Тинголом и Мелиан, и Король сказал ему:

– Помоги мне, Белег; ибо в печали я. Принял я сына Ху́рина как своего сына, и сыном он будет мне, пока сам Ху́рин не вернется из теней за тем, что его по праву. Не хочу я, чтобы говорили, что Ту́рин был несправедливо изгнан в глушь, и с радостью принял бы я его обратно к себе; ибо я очень любил его.

И ответил Белег:

– Я буду искать Ту́рина, пока не найду, и приведу его обратно в Менегрот, если смогу; ибо я тоже люблю его.

И Белег ушел; по всему Белерианду он тщетно искал вести о Ту́рине и многим опасностям подвергался; и прошла зима, и весна пришла за нею.

Ту́рин у разбойников

Возвращается сказание к Ту́рину. Он, считая себя вне закона и думая, что король преследует его, не вернулся к Белегу на северные рубежи Дориата, но ушел на запад и, тайно пройдя через Охранные Земли, пришел в леса к югу от Тэйглина. Там до Нирнаэта много людей жило по разбросанным хуторам; были они большей частью из людей Халет, но не имели правителя и жили охотой и земледелием, разводя огороды, держа свиней и выжигая делянки в лесу, огороженные от глухомани. Теперь они были большей частью перебиты или бежали в Бретиль; и всю ту землю держали в страхе орки и разбойники. Ибо в то время разрухи бездомные отчаявшиеся люди сбивались с пути. Многие уходили в леса на злые дела. Они охотились и добывали пищу, как могли; зимой же, когда приходил голод, их боялись, словно волков, и те, кто еще защищал свои дома, звали их Гаурвайт, Волчье Племя. С полсотни таких сбились в одну шайку и бродили по лесам за западной границей Дориата; и их ненавидели немногим меньше, чем орков, ибо среди них было отребье жестокосердное, лютое к своим сородичам. Самым мрачным среди них был некто по имени Андро́г, которого в Дор-Ло́мине преследовали за убийство женщины; другие также были из той земли: старик Алгунд, самый старший в шайке, уцелевший в Нирнаэте, и Форвег, как именовал он себя, атаман их, с красивыми волосами и блеском в глазах, рослый и смелый, но далеко сошедший с путей Эдайна. Были они очень осторожны, и в походе и на отдыхе выставляли вокруг себя дозорных; и так скоро узнали они о Ту́рине, когда тот забрел в их края. Они выследили его и окружили; и однажды, переправляясь вброд через ручей, увидел Ту́рин, что окружен людьми с мечами наголо и натянутыми луками.

Тогда Ту́рин остановился, но не выказал страха.

– Кто вы? – спросил он. – Я думал, только орки грабят людей; но вижу, что ошибся.

– Пожалеешь ты об этой ошибке, – сказал Форвег, – ибо это наши угодья, и мы не позволяем чужим людям бродить по ним. За это мы лишаем их жизни, если только они не откупают ее.

Тут рассмеялся Ту́рин:

– За меня, бродягу и изгнанника, – сказал он, – не будет вам выкупа. Можете обыскать меня, когда убьете, но вам дорого станет проверить мои слова.

Однако смерть его казалась близкой, ибо много стрел лежало на тетивах вокруг него, ожидая приказа атамана; и ни один из врагов Ту́рина не стоял в досягаемости его меча. Ту́рин же, увидев несколько камней под водой, вдруг прыгнул; и в тот же миг один из разбойников, рассерженный его словами, пустил стрелу. Он не попал в Ту́рина; Ту́рин же, выпрямившись, метнул в лучника камень сильно и метко; и тот рухнул наземь с пробитым черепом.

– Больше пользы принес бы я вам живым вместо этого несчастного, – сказал Ту́рин; и, повернувшись к Форвегу, добавил. – Если ты – главный здесь, то не позволяй своим людям стрелять без приказа.

– Не позволяю я, – ответил Форвег, – он же был наказан весьма скоро. Я возьму тебя на его место, если будешь слушаться меня лучше.

Но двое разбойников выступили против него; один из них был другом убитого. Ульрад было его имя.

– Хорошо же собрался он войти в товарищество к нам, – воскликнул он, – убив одного из лучших людей!

– Не первым напал я, – ответил Ту́рин. – Но давай, выходи! Я выстою против вас обоих, с оружием ли или голыми руками; и все увидят тогда, что я стою лучшего воина из ваших.

И он вышел к ним; но Ульрад отступил и не стал сражаться. Другой же положил свой лук и оглядел Ту́рина с ног до головы; это был Андро́г из Дор-Ло́мина.

– Я не ровня тебе, – сказал он наконец, покачав головой. – И никто из нас, думаю. Что до меня, то присоединяйся к нам. Но вид твой странен; опасный ты человек. Как твое имя?

– Нейтан – Засуженный – зовусь я, – сказал Ту́рин, и Нейтаном стали звать его разбойники; но хотя он и сказал им, что несправедливо обошлись с ним – и любого, кто говорил, что то же случилось с ним, он весьма охотно слушал – более ничего не открыл он им о судьбе своей и о доме своем. Они же поняли, что пал он свысока, и что хотя не было у него ничего, кроме оружия, оружие то было выковано эльфийскими кузнецами.

Вскоре он заслужил их уважение, ибо был силен и храбр, и жизнь в лесу знал лучше, чем они; и они доверяли ему, ибо он не был жаден и мало думал о себе; но разбойники боялись Ту́рина и внезапного гнева его, который редко могли они понять. В Дориат Ту́рин не мог или из гордости не хотел вернуться, в Нарготронд после гибели Фелагунда не пускали никого. К малому народу Халет в Бретиле идти Ту́рин не желал; а в Дор-Ло́мин – не решался, ибо Дор-Ло́мин был окружен, и в то время никто, как думал Ту́рин, в одиночку не мог надеяться пройти через перевалы Тенистых Гор. Поэтому Ту́рин остался с разбойниками, ибо любое общество скрашивало и облегчало жизнь в глуши; и оттого, что хотел он жить и не мог вечно враждовать с ними, немного делал он, чтобы удержать их от злых дел. Но порою просыпались в нем стыд и сожаление, и тогда он бывал опасен во гневе. Так прожил он до конца того года и пережил тяготы и голод зимы, пока не пришло Пробуждение, а за ним – красная весна.

Говорится, что в лесах к югу от Тэйглина еще оставались хутора людей, крепких и осторожных, хотя и немногочисленных к тому времени. Хоть и не любили они Гаурвайт нисколько и мало жалели их, в тяжелую зиму они выносили, сколько могли, еды в места, где те могли найти ее; и надеялись этим избежать нападения оголодавших разбойников. Но больше благодарности бывало им от зверей и птиц, чем от разбойников, и защищались они больше собаками и крепкими изгородями. Ибо каждый хутор был обнесен изгородью вокруг его полей, а вокруг домов были и рвы, и валы; и от хутора к хутору вели тропки, по которым посылали за подмогой, а еще трубили в тревожные рога.

Когда же пришла весна, Гаурвайту стало опасно подолгу бывать возле домов лесовиков, которые могли собраться и выследить их; и Ту́рин дивился, что Форвег не уводит их в леса. Пищи и забав было больше, а опасностей меньше в лесах к югу, где не осталось больше людей. И однажды днем Ту́рин не встретил Форвега и Андро́га, друга его; и спросил, где они?

– Ушли по своим делам, думаю, – отвечал Ульрад. – Скоро они вернутся, и тогда мы отправимся в путь. Спешно, быть может; ибо счастье нам, если не принесут они с собой пчел из улья.

Солнце светило, и молодая листва зеленела; Ту́рину надоела грязная стоянка разбойников, и он ушел в лес. Против воли вспоминалось ему Сокрытое Королевство, и казалось ему, что слышит он названия цветов Дориата, словно отзвуки старой речи, почти позабытой. Вдруг услышал он крики, и из зарослей орешника выбежала девушка; одежда ее была изодрана о ветки, и она была сильно испугана и задыхалась и, оступившись, упала на землю. Ту́рин бросился в орешник, вынув меч, и ударил того, кто гнался за ней; и только ударив уже, увидел, что то был Форвег.

Пока стоял он и глядел, пораженный, на кровь, вышел Андро́г и тоже замер, как вкопанный.

– Дурное дело, Нейтан! – воскликнул он и обнажил меч; но Ту́рин уже остыл и спросил у Андро́га.

– Где же орки? Вы отогнали их, чтобы спасти ее?

– Орки? – переспросил Андро́г. – Глупец! И ты еще зовешь себя разбойником! У разбойника нет закона, кроме собственной воли. Займись своими делами, Нейтан, и не лезь в наши.

– Так я и сделаю, – сказал Ту́рин. – Но сегодня наши тропы пересеклись. Оставь женщину мне, не то присоединишься к Форвегу.

Андро́г рассмеялся.

– Ну, раз так, то будь по-твоему, – сказал он. – Я не пойду на тебя, ведь я один; но товарищам нашим это убийство может прийтись не по нраву.

Тут женщина поднялась и взяла Ту́рина за руку. Она поглядела на кровь и на Ту́рина, и в глазах ее вспыхнул восторг:

– Убей его, господин! – воскликнула она. – Убей его тоже! И пойдем со мной! Рад будет Ларнах, отец мой, их головам. За две волчьи головы щедро наградит он.

Ту́рин же спросил у Андро́га:

– Далеко ли ее дом?

– С милю отсюда, – ответил тот, – стоит огороженный хутор. Она гуляла возле него.

– Так иди же быстро домой, – сказал Ту́рин женщине. – И скажи отцу, чтобы впредь приглядывал за тобой получше. Головы же своим товарищам для него я рубить не буду.

И вложил Ту́рин в ножны меч.

– Идем! – сказал он Андро́гу. – Мы возвращаемся. Если же хочешь схоронить своего атамана, сделай это сам. Торопись только, ибо может подняться шум и тревога. Оружие его возьми с собой.

И, не сказав больше ни слова, Ту́рин двинулся в путь, а Андро́г смотрел ему вслед и хмурил брови, словно разгадывая загадку.

Когда Ту́рин вернулся на стоянку, он увидел, что разбойники злы и беспокойны; слишком долго стояли они на одном месте, близко к хорошо охраняемым хуторам; и роптали они на Форвега.

– За наш счет он рискует, – говорили они, – и другим придется платить за его забавы.

– Так выберите себе нового атамана, – сказал Ту́рин, представ перед ними. – Форвег не может больше водить вас; ибо он мертв.

– Откуда ты знаешь? – спросил Ульрад. – Уж не искал ли и ты меда в том же улье? Так пчелы зажалили его?

– Нет, – ответил Ту́рин. – Хватило одного укуса. Я убил его. Но пощадил Андро́га, и скоро он вернется.

И рассказал Ту́рин обо всем, что сделал, осуждая тех, что поступали так, как Форвег; и пока он говорил, вернулся Андро́г с оружием Форвега.

– Смотри, Нейтан! – сказал он. – На хуторах не подняли тревогу. Может быть, она ждет тебя?

– Будешь шутить со мной, – отозвался Ту́рин, – пожалею я, что не выдал ей твою голову. Расскажи теперь ты, но будь краток.

И Андро́г правдиво пересказал все, что случилось.

– Что за дело было там у Нейтана, я хотел бы знать, – сказал он. – Не наше было это дело, думается мне. Ибо когда я выбежал, он уже убил Форвега. Женщине это понравилось, и она предложила ему уйти с ней, принеся наши головы в свадебный дар. Но он не захотел ее и отослал прочь; поэтому, что за вражда у них была с нашим атаманом, я не знаю. Мою же голову он оставил на плечах, и за это я благодарен ему, хотя и озадачен немало.

– Когда так, то я не верю больше, что ты из Народа Хадора, – сказал Ту́рин. – Ульдору Проклятому скорее родич ты, и в Ангбанде стоило бы тебе поискать себе работы. Слушайте же меня! – обратился он ко всем. – Вот какой выбор я ставлю перед вами. Либо берите меня вашим атаманом вместо Форвега, либо отпустите меня. Либо я буду возглавлять ваше товарищество, либо уйду от вас. Если же хотите убить меня, то приступайте! Я буду сражаться с вами, пока вы меня не одолеете – или я вас.

И многие тогда похватали оружие свое, но Андро́г крикнул:

– Стойте! Не пуста же та голова, которую пощадил он! Если мы сразимся с ним, то многие полягут без пользы, прежде чем мы убьем лучшего из нас, – И рассмеялся Андро́г. – Как было, когда пришел он к нам, так и сейчас! Он убивает, чтобы расчистить себе место. Как добро вышло из этого раньше, так, может быть, и сейчас выйдет добро; он может привести нас к лучшей доле, чем копаться в чужих отбросах.

И сказал старый Алгунд:

– Он лучший среди нас. Было время, когда каждый из нас поступил бы так же, если бы осмелился; но мы многое забыли. Он может привести нас когда-нибудь домой.

И пришла тут Ту́рину мысль с малым отрядом выступить и освободить свою страну и править ею. Но глянул он на Алгунда и Андро́га, и сказал:

– Домой, говорите вы? Высоки и холодны стоят Тенистые Горы между нами и домом нашим. А за горами – народ Ульдора, и с ним легионы Ангбанда. Если это не пугает вас, семижды семь воинов, то я поведу вас к дому. Только далеко ли зайдем мы, прежде чем погибнем?

Все молчали. И вновь заговорил Ту́рин:

– Так вы берете меня своим атаманом? Если так, то я поведу вас сначала в глушь, прочь от домов людей. Там сможем мы найти лучшую долю себе; по крайности, нас не будут ненавидеть наши же сородичи.

И тогда все те, кто был из Народа Хадора, собрались вокруг него и выбрали его атаманом; другие же, в ком было меньше доброй воли, смирились с этим. И Ту́рин повел их прочь из той земли.

Многих гонцов посылал Тингол искать Ту́рина в Дориате и в приграничных землях, но в год его бегства они искали тщетно, ибо никто не знал и догадываться не мог, что Ту́рин – с разбойниками и врагами людей. Когда настала зима, все гонцы вернулись к Королю, кроме Белега. Он ушел один, после того, как отправились на поиски все посланные.

В Димбаре же и вдоль северных рубежей Дориата дела были плохи. Драконий Шлем не появлялся больше в битвах, и Сильного Лука тоже не было; и слуги Моргота закопошились, умножились и осмелели. Зима пришла и прошла, и весною возобновились их нападения: Димбар был захвачен ими, и люди Бретиля жили в страхе, ибо зло стояло уже на всех подступах к ним, кроме южного.

Прошел уже почти год с той поры, как Ту́рин бежал, но Белег все искал его, со все меньшею надеждой. В своих поисках он прошел на север до Переправ Тэйглина, и там, услышав дурные вести о новой вылазке орков из Таур-ну-Фуина, повернул назад, и случилось так, что он вышел к домам лесовиков вскоре после того, как Ту́рин ушел из тех мест. Там услышал Белег странный рассказ, ходивший меж людьми. Высокий властный человек или эльфийский воин, как говорили иные, убил одного из Гаурвайта и спас дочь Ларнаха, за которой разбойники гнались.

– Был он очень статен, – рассказала дочь Ларнаха Белегу, – глаза его сверкали, и он почти не смотрел на меня. Но Людей-Волков он звал своими товарищами и не убил того другого, что стоял рядом, и знал его имя. Тот разбойник назвал его Нейтаном.

– Можешь ты разгадать эту загадку? – спросил Ларнах у эльфа.

– Увы, могу, – ответил Белег. – Человек, о котором говоришь ты – тот, которого я ищу.

Больше ничего не сказал Белег о Ту́рине лесовикам; но предупредил их об опасности с севера:

– Скоро придут в эту землю хищные орки, и вы не одолеете их, – сказал он им. – В этом году придется вам наконец отдать или свободу свою, или жизнь свою. Бегите же в Бретиль, пока есть еще время!

Затем Белег поспешил на поиск логова разбойников или следов, которые указали бы ему, куда они ушли. Следы он вскоре нашел; но Ту́рин был уже на несколько дней пути впереди, и шел быстро, опасаясь, что лесовики станут преследовать его, и применяя все, какие знал, способы обмануть того, кто пойдет по следу. Разбойники редко ночевали дважды на одном месте и на своем пути и на стоянках почти не оставляли следа. Потому и вышло так, что даже Белег тщетно охотился за ними. Судя по знакам, которые мог он прочесть, и по словам тех в глуши, с кем мог он переговорить, он часто подходил близко к ним, но всякий раз логово их было пусто, когда он выходил к нему; ибо разбойники несли дозор днем и ночью и при малейшей опасности быстро снимались и уходили.

– Увы мне! – воскликнул Белег. – Слишком хорошо выучил я этого сына человека премудростям поля и леса! Истинно, за эльфийский отряд можно принять их!

Но и разбойники поняли, что их выслеживает неутомимый преследователь, которого они не видели, но и оторваться от которого не могли; и они встревожились.*

Вскоре, как и боялся Белег, орки перешли через Бритиах и, встретив сопротивление, какое только мог им оказать Хандир Бретильский, прошли на юг через Переправы Тэйглина в поисках поживы. Многие лесовики послушались совета Белега и отослали своих женщин и детей искать убежища в Бретиле. Эти и те, что шли с ними, спаслись, успев пройти Переправы; но воинов, шедших вслед за ними, встретили орки, и им не посчастливилось. Немногие прорвались и прошли в Бретиль, а многие пали или попали в плен; и орки вышли к хуторам и разграбили и пожгли их. Затем они разом повернули на запад, ища Тракт, ибо теперь они хотели вернуться на Север быстро, как только возможно было это сделать с добычей и пленниками.

Но дозорные разбойников скоро проведали об этом; и хотя пленники заботили разбойников мало, добро лесовиков разожгло их алчность. Ту́рин считал, что опасно обнаруживать себя перед орками, пока число их неизвестно; но разбойники не послушали его, ибо во многом нуждались они в глуши, и иные уже начинали сожалеть, что сделали Ту́рина своим атаманом. Потому, взяв с собой в спутники лишь некоего Орлега, Ту́рин отправился следить за орками; и, отдав начальство над отрядом Андро́гу, велел ему засесть поблизости и таиться до их возвращения.

Орочья орда была много больше, чем разбойничья шайка, но орки были в краях, куда редко осмеливались заходить, и они знали, что за Трактом лежит Талат Дирнен, Хранимая Равнина, за которой следят дозорные и разведчики Нарготронда; и орки были настороже, и дозоры их пробирались меж деревьями по обе стороны идущего войска. И вышло так, что Ту́рина и Орлега обнаружили, ибо трое дозорных наткнулись на них, лежавших в засаде; и хотя двух орков они убили, третий убежал, крича на бегу "Голуг! Голуг!" А этим словом называли орки нолдоров. Тут же лес наполнился орками, которые беззвучно рассыпались полукругом и стали рыскать повсюду. Тогда Ту́рин, видя, что мало надежды уйти, решил хотя бы обмануть орков и отвести их от места, где залегли его люди; поняв по крику "Голуг!", что орки боятся разведчиков Нарготронда, он с Орлегом побежал на запад. Тотчас же за ними устремилась погоня, пока они, оборачиваясь и отбиваясь, не оказались у самого края леса; и тут, когда они пытались перейти Тракт, их увидели, и Орлег был пронзен множеством стрел. Ту́рина же спасла эльфийская кольчуга, и скоростью и ловкостью своей он обманул врагов и убежал далеко в земли, незнакомые ему. Тогда орки, боясь нарготрондских эльфов, перебили своих пленников и поспешили на Север.

Прошло уже три дня, а Ту́рин и Орлег не возвращались, и иные разбойники захотели уйти из пещеры, в которой прятались они; но Андро́г не позволял им. И в самом разгаре спора перед ними вдруг выросла тень в сером. Белег наконец нашел их. Он вышел к ним без оружия и протянул руки; но они в страхе повскакивали, а Андро́г набросил на него сзади петлю и затянул его руки.

– Если не любите вы гостей, так выставляйте стражу получше, – сказал Белег. – За что вы так привечаете меня? Пришел я другом и лишь ищу друга. Слышал я, что вы зовете его Нейтаном.

– Нет его здесь сейчас, – сказал Ульрад. – Но как ты узнал его имя, если не следил за нами долго?

– Следил он за нами долго, – сказал Андро́г. – Вот та тень, что вынюхивала нас. Теперь, быть может, узнаем мы направду, зачем.

И велел он привязать Белега к дереву возле пещеры; и когда его руки и ноги были крепко связаны, они стали допрашивать его. Но на все вопросы отвечал Белег одно:

– Другом стал я этому Нейтану с той поры, как встретил его в лесу, а он был тогда еще ребенком. Ищу я его только из любви, и несу ему добрые вести.

– Давайте убьем его и избавимся от него, – сказал Андро́г в ярости; он посмотрел на великий лук Белега и захотел присвоить его себе, ибо был лучником. Но другие, с сердцами более благородными, возразили ему, а Алгунд сказал ему:

– Атаман еще может вернуться; и пожалеешь ты, когда он узнает, что лишили его сразу и друга, и добрых вестей.

– Я не верю сказкам этого эльфа, – сказал Андро́г. – Он лазутчик дориатского короля. Если же есть у него какие-то вести, то пусть расскажет их нам; и мы рассудим, причина ли они оставлять его в живых.

– Я буду ждать вашего атамана, – сказал Белег.

– Будешь стоять тут, пока не заговоришь, – сказал Андро́г.

И по наущению Андро́га они оставили Белега привязанным к дереву, без еды и воды, а сами сели есть и пить; но он больше ничего не сказал им. Когда прошло так два дня и две ночи, они испугались и разозлились, и захотели уйти; и многие из них теперь были готовы убить эльфа. Когда стемнело, все собрались вокруг него, и Ульрад вынул головню из костра, что горел в пещере. Но в этот миг вернулся Ту́рин. Тихо подошел он, как было в обычае у него, и встал в тени за кольцом людей и увидел изможденное лицо Белега в свете от головни.

И Ту́рин был поражен, точно копьем, и, как в оттепель тает снег, давно забытые слезы наполнили его глаза. Бросился он и подбежал к дереву.

– Белег! Белег! – воскликнул он. – Как ты попал сюда? Почему стоишь так?

Одним махом разрезал он веревки, освободил друга, и Белег рухнул на руки ему.

Когда Ту́рин выслушал все, что рассказали ему его люди, он разгневался и опечалился; но сперва обратился всецело к Белегу. Пока он выхаживал его всем умением своим, думал он о своей жизни в лесах, и обратился гнев его на него самого. Ибо часто разбойники убивали путников, пойманных ими возле логова, и грабили их, а он не пресекал этого; и часто сам он говорил дурное о короле Тинголе и о Серых эльфах, и потому должен был разделить вину за то, что разбойники относились к ним, как к врагам. И с горечью сказал Ту́рин людям:

– Вы были жестоки, и жестоки без нужды. Никогда прежде мы не пытали пленников; но вот до какого орочьего дела довела нас жизнь, что мы вели. Беззаконны и бесплодны были наши дела, себе самим служили мы и ненависть питали в наших сердцах.

Андро́г же сказал:

– А кому служить нам, как не себе самим? Кого любить нам, когда все нас ненавидят?

– Что до меня, то я не подниму руки своей на эльфов и людей, – сказал Ту́рин. – У Ангбанда довольно слуг. Если другие не дадут со мною вместе этой клятвы, то я уйду один.

Тут Белег открыл глаза и поднял голову:

– Не один! – сказал он. – Наконец-то я могу рассказать тебе свои вести. Ты не разбойник, и имя Нейтан не подходит тебе. Та вина, что нашли в тебе, прощена тебе. Год я искал тебя, чтобы призвать к чести и службе короля. Слишком долго не было видно Драконьего Шлема.

Но Ту́рин не обрадовался этим вестям и долго сидел в молчании; ибо при словах Белега снова тень пала на него.

– Пусть пройдет эта ночь, – сказал он наконец. – Потом я решу. Как бы ни было, поутру мы должны покинуть это убежище; ибо не все, кто ищут нас, желают нам добра.

– Никто, – сказал Андро́г и поглядел на Белега злобно.

Поутру Белег, быстро, как все эльфы в старину, оправившись от своих ран, поговорил с Ту́рином наедине.

– Большей радости ожидал я в ответ на мои вести, – сказал он. – Конечно же, ты вернешься в Дориат?

И он, как только мог, упрашивал Ту́рина сделать это; но чем больше просил и настаивал он, тем больше противился Ту́рин. Однако он расспросил Белега подробно о суде Тингола. Тогда Белег рассказал ему все, что знал, и после этого Ту́рин сказал:

– Так Маблунг оказался другом мне, каким я считал его когда-то?

– Скорее, истине другом, – ответил Белег, – а это было лучше. Но почему, Ту́рин, ты не рассказал ему о том, как Саэрос напал на тебя? Все могло бы выйти иначе. И ты, – добавил Белег, оглядев людей, лежавших возле входа в пещеру, – мог бы высоко носить свой шлем и не пасть до такого.

– Может и так, если ты зовешь это падением, – ответил Ту́рин. – Может быть. Но вышло так, как вышло; и слова застряли в горле моем. Маблунг, по глазам судя, не верил мне в том, что я сделал, хоть он и не спросил меня ни о чем. Гордым было мое человеческое сердце, сказал эльфийский король? Таким оно и осталось, Белег Ку́талион. Оно не перенесет боли возвращения в Менегрот и не вынесет жалостливых и снисходительных взглядов, словно я исправившийся мальчишка-баловник. Прощать я должен, а не просить прощения. И не мальчик я уже, а муж по роду моему; и черств душою по судьбе моей.

Встревожился Белег.

– Что же станешь ты делать теперь? – спросил он.

– Пойду своим путем, – ответил Ту́рин. – Этого пожелал мне Маблунг при нашем прощании с ним. Милость Тингола, думаю, не будет столь велика, чтобы принять этих спутников моей опалы; а я теперь не расстанусь с ними, пока они не захотят расстаться со мной. Я люблю их по-своему, даже худших из них – немного. Они такие же, как я, и в каждом из них есть добро, которое может прорасти. Думаю, они встанут за меня.

– Другими глазами смотришь ты, нежели я, – сказал Белег. – Если ты попытаешься отвадить их от зла, они предадут тебя. Я не верю им, а одному – особо.

– Как может эльф судить человека? – сказал Ту́рин.

– Так же, как судит он все дела, чьи бы они ни были, – ответил Белег, но не сказал ничего больше и не рассказал о злобе Андро́га, толкнувшей того на худое; ибо, видя, каков был Ту́рин, побоялся он, что тот не поверит ему, и рухнет их былая дружба и Ту́рин вернется на пути зла.

– Своим путем, говоришь ты, друг мой Ту́рин, – сказал Белег. – Что ты хочешь сказать этим?

– Я поведу своих людей и буду воевать по-своему, – ответил Ту́рин. – Но по крайности вот в чем переменилось сердце мое: я стану предотвращать все удары, кроме тех, что направлены против Врага людей и эльфов. И более всего хотел бы я видеть тебя рядом с собой. Останься со мною!

– Если бы остался я, любовь повела бы меня, а не мудрость, – сказал Белег. – Сердце мое говорит, что мы должны вернуться в Дориат.

– Я все равно не пойду туда, – сказал Ту́рин.

Тогда Белег попытался еще раз уговорить Ту́рина вернуться на службу к королю Тинголу, сказав, что велика нужда в его силе и храбрости на северных рубежах Дориата, и рассказал ему о новых набегах орков в Димбар из Таур-ну-Фуина через Анахский Перевал. Но все речи его были тщетны, и наконец он сказал:

– Черствым душою мужем назвал ты себя, Ту́рин. Жестокосерден ты и упрям. Теперь же мой черед. Если ты и вправду хочешь, чтобы Сильный Лук был с тобой, ищи меня в Димбаре; ибо туда вернусь я.

И Ту́рин сидел молча, борол свою гордость, что не позволяла ему вернуться, и вспоминал прожитые годы. И очнувшись внезапно от мыслей своих, спросил он Белега:

– Эльфийская дева, о которой говорил ты: многим я обязан ей за ее свидетельство; но не могу вспомнить ее. Зачем она следила за мной?

– Зачем, ты спрашиваешь? Ту́рин, всю ли жизнь твою сердце твое и половина ума были не с тобой? Ты гулял с Неллас в лесах Дориата, когда был ребенком.

– Давно это было, – сказал Ту́рин. – Или же кажется мне сейчас далеким детство мое, и туман лежит на нем – кроме памяти о доме отца моего в Дор-Ло́мине. Зачем же гулял я с эльфиянкой?

– Чтобы научиться тому, чему она могла, быть может, научить, – ответил Белег. – Увы, дети людей! Есть в Средиземье горести, кроме ваших, и есть раны, не оружием нанесенные. Воистину, начинаю думать я, что эльфам и людям не стоило встречаться.

Ту́рин ничего не сказал, но долго смотрел в глаза Белегу, словно хотел прочесть в них смысл его слов. Но Неллас из Дориата никогда больше не видела Ту́рина, и тень памяти Ту́рина покинула ее. *

Про гнома Ми̂ма

После ухода Белега – а было это во второе лето после бегства Ту́рина из Дориата – плохи стали дела у разбойников. Не ко времени пошли дожди, и орки силой большей, чем прежде, пришли с севера по старому Южному Тракту через Тэйглин, тревожа все леса западных границ Дориата. Мало осталось спокойных и безопасных мест, и разбойники чаще спасались от охоты, чем охотились сами.

Однажды ночью, когда все дремали во тьме без огня, Ту́рин раздумывал о жизни своей, и подумалось ему, что можно сделать ее лучше. "Надо найти безопасное убежище", решил он, "и запастись едой на зимний голод"; и на следующий день он повел своих людей прочь, дальше, чем когда-либо отходили они от Тэйглина и рубежей Дориата. Через три дня пути они остановились на западной опушке лесов Сирионской Долины. Здесь земля была суше и пустыннее и поднималась к болотистым предгорьям.

Вскоре после того случилось так, что на рассвете серого дождливого дня Ту́рин и его люди укрывались в зарослях падуба; за ним открывалась безлесная местность, где было много больших камней, стоящих и поваленных. Было тихо, лишь дождь шумел в листве. Вдруг дозорный подал знак, и, вскочив, они увидели три тени в серых плащах с капюшонами, крадущиеся между камней. У каждой из них был огромный мешок, но шли они быстро и тихо.

Ту́рин приказал им остановиться, и разбойники бросились на них, словно псы; но те продолжали идти, и, хотя Андро́г стрелял им вслед, двое скрылись в сумраке. Один же замешкался из-за своей медлительности или же более тяжелого груза; и скоро он был схвачен и брошен наземь, и множество крепких рук cхватили его, хотя он боролся и кусался, словно дикий зверь. Ту́рин подошел и отозвал своих людей.

– Что это у вас тут? – спросил он. – Зачем такая ярость? Он стар и невелик. Какой от него вред?

– Оно кусается, – сказал Андро́г, показав окровавленную руку. – Это орк или орочий родич. Убей его!

– Меньшего и не заслуживает он за то, что обманул наши надежды, – сказал другой, осмотревший мешок. – Здесь ничего нет, кроме корешков и камней.

– Стойте, – сказал Ту́рин. – У него борода. Это, думаю, просто гном. Пусть встанет и говорит.

Так Ми̂м вошел в Сказание о Детях Ху́рина. Ибо он пал к ногам Ту́рина и взмолился о пощаде.

– Я стар, – запричитал он, – стар и беден. Простой гном, как ты сказал, а не орк. Ми̂м – мое имя. Господин, не дай им убить меня ни за что, как убивают орки!

И Ту́рин сжалился над ним в сердце своем, но сказал:

– Ты, Ми̂м, беден с виду, хоть и не похоже это на гнома; но мы, думаю, беднее: люди без дома и без друзей. Если я скажу, что в великой нужде нашей не пощадим мы тебя из одной жалости, что ты дашь выкупом за свою жизнь?

– Не знаю, чего ты желаешь, господин, – сказал Ми̂м осторожно.

– Сейчас – немногого! – ответил Ту́рин, взглянув на гнома с тоской, и капли дождя стояли в глазах его. – Укромного места для сна не в этих сырых лесах. У тебя наверняка есть такое для себя.

– Есть, – отвечал Ми̂м, – но я не могу отдать его выкупом. Я слишком стар, чтобы жить под открытым небом.

– Нет тебе нужды стариться дальше, – сказал Андро́г, выйдя вперед с ножом в здоровой руке. – Я тебя избавлю от этого.

– Господин! – вскричал Ми̂м в великом страхе. – Если я потеряю жизнь, ты потеряешь жилище; ибо ты не найдешь его без Ми̂ма. Я не могу отдать его, но я могу поделиться им. В нем теперь больше места, чем было когда-то: многие ушли навсегда, – и заплакал Ми̂м.

– Ты пощажен, Ми̂м, – сказал Ту́рин.

– По крайности, пока мы не доберемся до его норы, – добавил Андро́г.

Но Ту́рин повернулся к нему и сказал:

– Если Ми̂м приведет нас к своему дому без обмана, и дом этот будет хорош нам, то жизнь его будет выкуплена; и ни один из тех, кто идет за мной, не убьет его. Клянусь в этом.

Тогда Ми̂м обхватил колени Ту́рина руками, говоря:

– Ми̂м будет другом тебе, господин. Сперва я подумал, что ты эльф, по речи твоей и по голосу; но раз ты человек, так это лучше. Ми̂м не любит эльфов.

– Где этот твой дом? – спросил Андро́г. – Хорош он должен быть, чтобы Андро́г поделил его с гномом. Ибо Андро́г не любит гномов. Мало добрых слов принес с Востока его народ об этом племени.

– Суди о моем доме, когда увидишь его, – сказал Ми̂м. – Но на пути к нему понадобится свет вам, неуклюжим людям. Я скоро вернусь и поведу вас.

– Э, нет! – сказал Андро́г. – Ведь ты не позволишь ему этого, атаман? Ты больше не увидишь этого старого мерзавца.

– Темнеет, – сказал Ту́рин. – Пусть оставит что-нибудь в залог. Не взять ли нам твой мешок и его содержимое, Ми̂м?

Но на это гном снова пал на колени в великой тревоге:

– Если Ми̂м решил не возвращаться, не удержит его старый мешок кореньев, – сказал он. – Я вернусь. Позволь мне идти!

– Не позволю, – сказал Ту́рин. – Если не желаешь расстаться со своим мешком, оставайся с ним. Ночь под листьями заставит тебя в свой черед пожалеть нас.

Но заметил он, и другие также, что Ми̂м больше ценит свой груз, чем стоит он на вид.

Разбойники привели старого гнома на свою убогую стоянку, и по пути он бормотал что-то на неведомом языке, грубом и полном древней злобы, как показалось им; но когда ему связали ноги, он вдруг умолк. И те, что стояли на страже, видели, как он просидел всю ночь беззвучно и неподвижно, словно камень, и лишь бессонные глаза его сверкали в темноте.

Перед рассветом дождь кончился, и ветер тронул деревья. Рассвет был яснее многих рассветов перед тем, и легкие ветры с юга расчистили бледное и светлое небо. Ми̂м сидел неподвижно, словно мертвый; ибо теперь тяжелые веки его были закрыты, и в свете утра он казался изможденным и высохшим от старости. Ту́рин встал и глянул на него сверху вниз.

– Уже вполне рассвело, – сказал он.

Тогда Ми̂м открыл глаза и указал на свои связанные ноги; а когда его развязали, он гневно сказал:

– Смотрите и учитесь, глупцы! Никогда не связывайте гнома! Он не простит этого. Я не хочу умирать, но из-за этого сердце мое горит огнем. Я жалею о своем обещании.

– Зато я не жалею, – сказал Ту́рин. – Ты приведешь нас к своему дому. До того мы не станем говорить о смерти. Такова моя воля.

Он глянул прямо в глаза гному, и Ми̂м не смог вынести этого; очень немногие могли вынести взгляд Ту́рина, властный или яростный. Скоро гном отвел глаза и поднялся:

– Иди за мною, господин! – сказал он.

– Хорошо! – сказал Ту́рин. – Но теперь я добавлю: я понимаю твою гордость. Ты можешь умереть, но связан ты больше не будешь.

И Ми̂м вывел их на то место, где он был схвачен, и указал на запад.

– Там мой дом! – сказал он. – Часто, наверно, видели вы его, ибо он высок. Шарбхунд мы называли его, пока эльфы не переменили все имена.

И увидели они, что он указывает на Амон Ру̂д, Лысую Гору, чья голая вершина возвышалась над многими лигами глуши.

– Мы видели ее, но не с такой близи, – сказал Андро́г. – Ибо какое же там может быть безопасное убежище, или вода, или другое, что нам нужно? Чую я, что тут какая-то хитрость. Разве люди могут прятаться на вершине горы?

– Далеко видеть может быть полезнее, чем прятаться, – сказал Ту́рин. – С Амона Ру̂д далеко видно. Так что, Ми̂м, я пойду и посмотрю, что ты можешь показать. Долго ли нам, неуклюжим людям, идти туда?

– Весь день до сумерек, – ответил Ми̂м.

Разбойники и гном двинулись на запад, и Ту́рин шел рядом с Ми̂мом впереди. Выйдя из леса, они пошли осторожно, но вокруг было пустынно и тихо. Они прошли через камни и начали подниматься; ибо Амон Ру̂д стоял над восточным краем заболоченного предгорья между Сирионом и Нарогом, и даже над каменистой пустошью у основания той горы ее вершина высилась на тысячу локтей и более. С востока изломанный склон плавно поднимался к высоким гребням горы, поросший березой, рябиной и древними можжевельниками, что цеплялись корнями за камни. Понизу стояли также густые заросли аэглоса; крутая же серая вершина Амона Ру̂д была оголена, и только красный серегон покрывал камень там.

Солнце уже клонилось к закату, когда разбойники вышли к подножию горы. Теперь они подходили к нему с севера, ибо так Ми̂м вел их, и лучи заходящего солнца упали на шапку Амона Ру̂д, а серегон был весь в цвету.

– Смотрите! На горе кровь! – сказал Андро́г.

– Еще нет, – отозвался Ту́рин.

Солнце садилось, и в низинах темнело. Гора нависла над ними и перед ними, и разбойники усомнились, нужен ли был проводник к такой приметной вехе. Но когда Ми̂м повел их дальше, и они начали подниматься по крутым склонам, то они поняли, что гном идет какой-то тропой, находя ее по тайным знакам или по старинной привычке. Теперь он то и дело поворачивал налево и направо, и каждый раз, оглядываясь по сторонам, люди видели, что по обе руки открываются темные лощины и ущелья или склоны, усеянные огромными глыбами, полные расселин и трещин, укрытых кустарником и колючками. Тут без проводника они могли бы карабкаться и блуждать много дней и не найти пути.

Спустя долгое время они вышли на склон ровнее, но более крутой. Под древними тенистыми рябинами прошли они в проход меж высоких аэглосов: сумрак наполнился сладковатым ароматом. Затем им вдруг открылась каменная стена, ровная и гладкая, уходящая в сумеречное небо над их головами.

– Не дверь ли это в твой дом? – спросил Ту́рин Ми̂ма. – Гномы, как все говорят, любят камень.

И Ту́рин придвинулся к Ми̂му вплотную, чтобы тот не сыграл с ними какой шутки.

– Не дверь в дом, а ворота на двор, – ответил Ми̂м. Затем он повернул направо вдоль подножья скалы и шагах в двадцати вдруг остановился; и Ту́рин увидел, что чьи-то руки или же непогода создали там проход, так, что одна стена накладывалась внахлест на другую, и расщелина между ними уходила влево. Устье расщелины было прикрыто длинными листьями растений, цеплявшихся корнями за скалу над ним, а в самой расщелине пролегала тропа, круто поднимавшаяся по ней вверх. По дну расщелины струилась вода, и сыро было внутри. Один за другим люди вошли в щель. На самом верху тропа снова повернула направо, на юг, и вывела их через заросли колючек на зеленый ровный выступ, по которому она уходила во тьму. Так пришли они в дом Ми̂ма, Бар-эн-Нибин-Ноэг, о котором помнили только древние сказания в Дориате и Нарготронде, и которого еще не видел ни один человек. Но спускалась ночь, и восток уже был полон звезд, и разбойники не смогли пока рассмотреть, что это было за место.

У Амона Ру̂д был венец: огромная каменная шапка с плоской вершиной. По северной стороне ее шел выступ, ровный и почти прямоугольный, которого снизу не было видно; ибо за ним стеною нависала шапка горы, а к западу и к востоку от него были отвесные обрывы. Только с севера, с той стороны, откуда пришли они, туда мог попасть тот, кто знал дорогу. Тропа выходила из расселины и скоро приводила в небольшую рощу маленьких березок вокруг озерца с чистой водой. Озерцо наполнялось из ручья, вытекавшего из подножья каменной стены за их спинами, и белая нитка этого ручья обрывалась у западного края выступа. У ручья Зз стеной деревьев между двумя большими камнями начиналась пещера. Она казалась просто дырою с низким изломанным сводом; но дальше под гору неспешные руки гномов-карликов расширяли и углубляли ее все те долгие годы, что они обитали здесь, защищенные от Серых эльфов из лесов.

В глубоких сумерках Ми̂м провел разбойников мимо озерца, в котором уже отражались сквозь ветви березок слабые первые звездочки. У входа в пещеру он обернулся и поклонился Ту́рину.

– Входи, – сказал он. – Бар-эн-Данвед, Дом Выкупа; так теперь будет зваться он.

– Может статься, – сказал Ту́рин. – Я сперва погляжу.

И он вошел вместе с Ми̂мом, а остальные, видя, что он не боится, пошли за ним, даже Андро́г, меньше всех веривший гному. Вскоре они оказались в полной темноте; но Ми̂м хлопнул в ладоши, и появился слабый свет, приближавшийся из-за угла: из прохода в конце наружней пещеры вышел другой гном с маленьким светильником.

– А! Так я промахнулся, как и боялся! – сказал Андро́г.

Ми̂м же быстро переговорил с другим на своем гортанном языке и, словно встревоженный или разъяренный чем-то, вдруг бросился в коридор и исчез. Тогда Андро́г стал рваться вперед.

– Напади первым! – сказал он. – Их тут, быть может, целый муравейник; но они малы ростом.

– Всего трое, думаю, – сказал Ту́рин и пошел по коридору, а разбойники за ним стали пробираться ощупью по стене. Много раз коридор сворачивал то туда, то сюда; но наконец вдали показался слабый свет, и они пришли в небольшой, но очень высокий покой, тускло освещенный светильниками, свисавшими со сводчатого потолка на драгоценных цепях. Ми̂ма нигде не было, но слышался его голос, и на голос Ту́рин подошел к двери в задней стене зала. Заглянув в нее, Ту́рин увидел Ми̂ма, стоявшего на коленях, а за ним молча стоял гном со светильником; на каменном же ложе у дальней стены лежал третий гном.

– Кхи̂м! Кхи̂м! Кхи̂м! – рыдал старый гном, терзая свою бороду.

– Не все твои стрелы ушли в небо, – сказал Ту́рин Андро́гу. – Но этот выстрел может выйти нам боком. Слишком легко ты выпускаешь стрелы; и жизни может тебе не хватить, чтобы набраться мудрости.

Тихо войдя, Ту́рин встал позади Ми̂ма и заговорил с ним.

– Что случилось, Ми̂м? – спросил он. – Я немного умею целить. Могу ли помочь тебе?

Ми̂м обернулся, и глаза его полыхнули красным огнем.

– Нет, если только не можешь ты повернуть назад время и тогда отрубить жестокие руки своим людям, – ответил он. – Это мой сын, пронзенный стрелой. Сейчас он уже за пределом речи. Он умер на закате. Ваши путы не дали мне исцелить его.

Вновь жалость, так долго сдерживаемая, хлынула из сердца Ту́рина, словно ручей из скалы.

– Увы! – сказал он. – Вернул бы я ту стрелу, если бы мог. Теперь воистину Бар-эн-Данвед, Дом Выкупа, будет зваться этот дом. Ибо, будем ли мы жить здесь или нет, я в долгу у тебя; и если когда-нибудь как-нибудь разбогатею я, то выплачу тебе виру за твоего сына звонким золотом в знак моей скорби, хоть и не обрадует больше золото твое сердце.

И Ми̂м поднялся и поглядел пристально на Ту́рина.

– Я слышу тебя, – сказал он. – Ты говоришь, как владыки гномов былых времен; и я дивлюсь этому. Теперь сердце мое остыло, хоть и не радуется оно. Потому я выплачу свой выкуп: вы можете жить здесь, если захотите. Но вот что добавлю я: тот, кто выпустил эту стрелу, должен сломать свой лук и стрелы и положить их к ногам моего сына; и никогда больше пусть не берет он стрел и не носит лука. Если же возьмет он лук и стрелы, то умрет от них же. Такое проклятие я накладываю на него.

Андро́г испугался, услышав это проклятие; и, хоть нелегко ему было сделать это, он сломал свой лук и свои стрелы и положил их к ногам мертвого гнома. Но, выходя из покоя, он злобно глянул на Ми̂ма и проговорил:

– Проклятие гнома, говорят, никогда не умирает; но и человеческое может попасть в цель. Да умрет он с дротиком в горле!

В ту ночь разбойники лежали в зале и спали неспокойно из-за причитаний Ми̂ма и Ибуна, его второго сына. Когда прекратились причитания, они не могли сказать; но когда они проснулись, гномов не было, а тот покой был закрыт большим камнем. День снова был ясный, и под утренним солнцем разбойники искупались в озерце и сготовили еду, которая была у них; и когда они ели, Ми̂м появился перед ними.

Он поклонился Ту́рину.

– Он ушел, и все исполнено, – сказал он. – Он покоится рядом со своими праотцами. Теперь мы вернемся к той жизни, которая осталась нам, хотя дни, отпущенные нам, могут оказаться кратки. Нравится ли тебе дом Ми̂ма? Выплачен ли выкуп и принят ли?

– Воистину, – сказал Ту́рин.

– Тогда все это – твое, чтобы ты жил здесь, как пожелаешь, кроме одного: тот покой, что закрыт, никто, кроме меня, пусть не открывает.

– Мы слышим тебя, – сказал Ту́рин. – Что же до нашей жизни, то мы в безопасности, или же так кажется нам; но все же нам нужна еда и многое другое. Как будем мы выходить отсюда; и потом как будем сюда возвращаться?

Видя их беспокойство, Ми̂м хрипло рассмеялся.

– Уж не боитесь ли вы, что паук привел вас в самое сердце своей паутины? – сказал он. – Ми̂м не ест людей! И трудно пауку справиться с тридцатью осами зараз. Смотрите, ведь вы вооружены, а я стою перед вами безоружный. Нет, мы должны делиться: домом, едой, огнем, может быть, еще, чем придется. Думаю, вы будете защищать этот дом и хранить в тайне для вашего же блага, даже когда узнаете все входы и выходы. Вы изучите их со временем. Пока же Ми̂му придется водить вас, или Ибуну, сыну его.

На это Ту́рин согласился и поблагодарил Ми̂ма, и люди его большей частью были рады; ибо под утренним солнцем, пока лето было еще в разгаре, место это казалось им славным для жилья. Один только Андро́г был недоволен:

– Чем скорее мы сами сможем решать, когда приходить и когда уходить нам, тем лучше, – сказал он. – Не бывало у нас прежде пленника, от которого так зависели бы наши дела.

В тот день они отдыхали, чистили оружие и чинили доспехи; ибо у них было еще еды на день-два, и Ми̂м добавил к этому. Три больших котла одолжил им Ми̂м, и топливо также; и принес он им мешок.

– Бесценок, – сказал он. – Не стоило красть. Просто дикие корешки.

Но когда их приготовили, корешки эти оказались хороши, похожи на хлеб; и разбойники обрадовались им, ибо давно уже тосковали по хлебу, а бывал он у них лишь тогда, когда им удавалось украсть его.

– Дикие эльфы не знают их; Серые эльфы их не нашли; а гордые из-за Моря слишком горды, чтобы копаться в земле, – сказал Ми̂м.

– Как зовутся они? – спросил Ту́рин.

Ми̂м посмотрел на него искоса.

– У них нет названия, кроме как на языке гномов, которому мы не учим, – сказал он. – И мы не учим людей искать их, ибо люди алчны и расточительны, и они не остановятся, пока все растения не исчезнут; потому сейчас они проходят мимо них, когда бродят по лесам. И от меня вы не узнаете большего; но от того, что есть у меня, вы можете брать, покуда вы не лжете мне, не подглядываете за мной и не воруете у меня.

И снова хрипло рассмеялся Ми̂м.

– Они очень ценны, – добавил он. – В голодную зиму – дороже золота, ибо их можно запасать, как запасает орехи белка, и мы собирали их в свои закрома с той поры, как только они созрели. Но глупы вы, если думаете, что я не расстался бы с одним малым мешком ради спасения своей жизни.

– Я слышу тебя, – сказал Ульрад, который обыскивал мешок, когда схватили Ми̂ма. – Но все же ты не расстался с ним, и твои слова еще больше удивляют меня.

Ми̂м повернулся и посмотрел на него холодно:

– Ты – один из тех глупцов, о которых весна не пожалеет, если они пропадут зимой, – сказал он. – Я дал слово, и я вернулся бы, по воле своей или против воли, с мешком или без мешка, что бы ни думал об этом человек неверный и беззаконный! Но я не желаю отдавать свое добро злой силе, будь его хоть с камешек в башмаке. Разве я не помню, что твои руки были среди тех, что накладывали на меня путы и не дали мне проститься с моим сыном? Всякий раз, когда я стану делить земляной хлеб из моих запасов, я не буду считать на тебя, и если будешь ты есть его, то по доброте товарищей твоих, а не по моей.

И Ми̂м ушел; Ульрад же, напуганный его яростью, проговорил ему в спину:

– Гордые слова! И все же было в мешке у старого мерзавца еще что-то, с виду похожее на корешки, но тверже и тяжелее. Должно быть, не один лишь земляной хлеб эльфы не нашли, а людям не положено знать!

– Может статься, – сказал Ту́рин. – Однако в одном точно прав был гном – когда назвал тебя глупцом. Зачем говоришь ты то, что думаешь, вслух? Раз уж честные слова застревают в твоем горле, молчание твое всем нам послужит лучше.

День прошел в покое, и никто из разбойников не пожелал уйти с горы. Ту́рин долго ходил по выступу от края до края и оглядывал восток, запад и север, и дивился тому, как далеко видно в чистом воздухе. На север глядел он и различал зеленый Бретильский лес и гору Амон Обель посреди него – туда то и дело обращался его взгляд, и он не знал, почему; ибо сердце его смотрело больше на северо-запад, где, казалось ему, за многими лигами, на краю неба видит он отсветы Тенистых Гор, стен дома его. Вечером же глядел Ту́рин на закат, на запад, и красное солнце садилось в дымку над далекими берегами, и Долина Нарога лежала глубоко в сумеречных тенях.

Так началось житье Ту́рина сына Ху́рина в жилище Ми̂ма, в Баре-эн-Данвед, Доме Выкупа.

Возвращение Ту́рина в Дор-Ло́мин

Наконец, утомленный спешкой и дальней дорогой, ибо больше сорока лиг прошел он без отдыха, едва встал первый зимний лед, Ту́рин вышел к водам Иврина, однажды исцелившим его. Но сейчас здесь было лишь замерзшее болото, и не смог Ту́рин снова испить воды из Иврина.

Оттуда вышел он к тропам в Дор-Ло́мин; а с Севера нагрянули вьюги, и дороги стали холодны и опасны. Хотя двадцать и три года миновало уже, как прошел Ту́рин теми местами, путь этот врезался в сердце его, столь велика была горечь каждого шага при расставании с Морвен. Так наконец вернулся Ту́рин в страну своего детства. Была она уныла и пустынна; жители в ней стали редки и недобры, и говорили они на грубом языке истерлингов, а старое наречье стало языком рабов или же врагов.

Потому Ту́рин шел осторожно и молча, скрывая лицо, и добрался наконец до дома, который искал. Стоял дом пустой и темный, и никто не жил в нем; ибо Морвен ушла, а Бродда Пришлец, тот, что силой взял за себя Аэрин, родственницу Ху́рина, ограбил дом и забрал из него все добро и всех слуг. Дом Бродды стоял ближе всех к бывшему дому Ху́рина, и туда постучался Ту́рин, изможденный странствием и горем, прося приюта; и его впустили, ибо Аэрин еще старалась хранить старые добрые обычаи. Дали ему место у огня среди слуг и нескольких нищих бродяг, таких же угрюмых и усталых, как он сам; и он спросил, что нового в этих краях.

На это все умолкли, и иные отодвинулись от него, глядя на незнакомца недобро. Один же старый нищий с костылем сказал ему:

– Если уж говоришь на старом наречии, господин, то говори тише и не спрашивай о новостях. Что лучше тебе – чтоб тебя побили, как бродягу, или повесили, как лазутчика? Ибо ты можешь быть и тем, и другим, судя по виду. Что означает лишь, – добавил он, – что ты из честных людей былого времени, тех, что пришел сюда с Хадором в золотые дни, прежде, чем волчья шерсть стала расти у людей на головах. Есть здесь еще такие, хоть сделались они теперь нищими и рабами, и никто, кроме госпожи Аэрин, не даст им ни этого огня, ни этой похлебки. Так откуда ты, и что у тебя за вести?

– Была здесь госпожа по имени Морвен, – отвечал Ту́рин, – и давным-давно жил я в ее доме. В тот дом после долгих странствий пришел я искать приюта, но ни огня, ни людей там нет теперь.

– И не было весь этот долгий год, и раньше, – ответил старик. – Мало было в том доме и людей, и огня с самой гибельной войны; ибо Морвен была из прежнего народа – как ты знаешь наверняка – ведь она была вдова господина нашего Ху́рина сына Галдора. Они не смели тронуть ее, ибо боялись ее: она была горда и прекрасна, как царица, пока горести не согнули ее. Ведьмой они прозвали ее; и чурались ее. Ведьма: так в новом языке зовутся друзья эльфов! Но ее обобрали. Часто она и дочь ее голодали бы, если бы не Госпожа Аэрин. Она тайно помогала им, как говорят, и часто подлый Бродда, насильный муж ее, бил ее за это.

– Весь этот долгий год и раньше? – повторил Ту́рин. – Погибли они или попали в рабство? Или же орки сгубили их?

– Этого доподлинно никто не знает, – ответил старик. – Но она ушла вместе с дочерью, а этот Бродда разграбил ее дом и отнял у нее все, что оставалось у нее. Не осталось там и пса, а немногие люди ее стали его рабами; кроме тех, что ушли нищенствовать, как я. Я служил ей много лет, а перед тем – высокому хозяину, я – Садор-Одноног; если б не проклятый топор в том лесу давным-давно, лежал бы я сейчас в Великом Кургане. Хорошо помню я тот день, когда отослали сына Ху́рина, и как он плакал; и как плакала она, когда уходил он. В Сокрытое Королевство ушел он, как говорили.

На этих словах старик смолк и неуверенно оглядел Ту́рина.

– Я стар и несу вздор, – сказал он. – Не слушай меня! Хоть и приятно поговорить на старом наречии с тем, кто говорит на нем верно, как в былые времена, ныне стоят дурные дни, и нужно стеречься. Не все, кто говорит честные речи, сердцем честны.

– Истинно, – сказал Ту́рин. – Темно сердце мое. Но если ты боишься, что я – лазутчик Севера или Востока, то немногим больше стало в тебе мудрости, чем было когда-то, Садор Лабадал.

Старик глянул на него с испугом; и проговорил, дрожа:

– Выйдем на улицу! Там холоднее, но вернее. Ты говоришь слишком громко и слишком много для дома истерлинга.

Когда же вышли они на двор, Садор ухватился за плащ Ту́рина:

– Давным-давно жил ты в том доме, так сказал ты? Господин Ту́рин сын Ху́рина, зачем ты вернулся? Глаза мои открылись, и уши наконец открылись; у тебя голос отца твоего. Один лишь юный Ту́рин звал меня так – Лабадал. Он не хотел меня обидеть: в те дни мы были добрыми друзьями. Что же ищет он здесь теперь? Немного нас осталось; слабы мы и безоружны. Счастливей нас те, что лежат в Великом Кургане.

– Я пришел не с думой о войне, – сказал Ту́рин, – хотя слова твои и разбудили во мне эту думу. Я ищу госпожу Морвен и Ниэнор. Скажи мне, что знаешь, и поскорее.

– Немногое, господин, – сказал Садор. – Они ушли тайно. Прошел меж нами слух, что их призвал господин Ту́рин; ибо мы не сомневались, что он стал за эти годы великим королем или правителем в какой-нибудь южной стране. Но кажется мне, что это не так.

– Не так, – подтвердил Ту́рин. – Был я правителем в южной стране, хоть теперь я и бродяга. Но я не призывал их.

– Тогда я не знаю, что сказать тебе, – сказал Садор. – Но госпожа Аэрин наверняка знает. Она знала все дела твоей матери.

– Как мне попасть к ней?

– Этого я не знаю. Дорого ей обойдется, если ее застанут шепчущейся в дверях с низким бродягой из павшего народа, даже если как-нибудь вызвать ее к дверям весточкой. А бродяга, такой, как ты, недалеко пройдет к столу в этом доме прежде, чем истерлинги схватят его и изобьют или сделают что похуже.

И в ярости воскликнул Ту́рин:

– Меня побьют в чертоге Бродды? Hу-ка пойдем и посмотрим!

И с этими словами он вошел в зал и откинул капюшон и, разбросав всех, проложил себе путь к столу, за которым сидели хозяин дома, его жена и старшины истерлингов. Тут многие бросились схватить его, но он повалил их на пол и вскричал:

– Разве никто не правит в этом доме? Разве это орочий вертеп? Где хозяин дома?

И Бродда встал, разгневанный:

– Я правлю в этом доме! – сказал он.

Но не успел он продолжить, как Ту́рин сказал:

– Так значит, ты не научился порядкам, что были в этой земле до тебя! Или в обычае людей нынче позволять своим холопам гнать родича своей жены? Ибо я родич госпоже Аэрин, и у меня есть дело к ней. Так пройти ли мне добром или так, как сам захочу?

– Пройди! – сказал Бродда и нахмурился; Аэрин же побледнела.

Ту́рин прошел к столу, встал перед ним и поклонился.

– Прошу прощения, Госпожа Аэрин, что так пришел я к тебе, – сказал он, – но дело мое важно и издалека привело меня. Я ищу Морвен, Госпожу Дор-Ло́мина, и Ниэнор, дочь ее. Hо дом их пуст и разграблен. Что ты можешь сказать мне?

– Ничего, – ответила Аэрин в великом страхе, ибо Бродда пристально следил за ней. – Ничего, кроме того, что она ушла.

– Не верю я этому, – сказал Ту́рин.

Тут Бродда выскочил вперед, и был он красен от пьяной ярости.

– Довольно! – вскричал он. – Как смеет при мне пререкаться с моей женой нищий, говорящий на языке рабов?! Нет никакой Госпожи Дор-Ло́мина. Что до Морвен, то она была из рабьего народа, и бежала, как бегут рабы. Сделай и ты так же, да поскорее, не то я повешу тебя на дереве!

Тогда Ту́рин бросился на него, обнажил свой черный меч, и схватил Бродду за волосы, а меч приставил к его горлу.

– Чуть шевельнется кто, – сказал он, – и эта голова отделится от плеч! Госпожа Аэрин, я попросил бы еще раз твоего прощения, если бы считал, что этот болван хоть раз сделал тебе что-нибудь, кроме дурного. Но говори же, и не отрекайся от меня! Разве я не Ту́рин, Господин Дор-Ло́мина? Должен ли я приказать тебе?

– Прикажи, – отвечала она.

– Кто разграбил дом Морвен?

– Бродда, – ответила она.

– Когда она бежала и куда?

– Год и три месяца тому назад, – ответила Аэрин. – Хозяин Бродда и другие Пришлецы с Востока, что сидят здесь, жестоко притесняли ее. Давно уже было ей позволено войти в Сокрытое Королевство; и наконец она отправилась туда. Ибо земли на пути к нему, как говорят, освободила тогда на время от зла доблесть Черного Меча из южной земли; сейчас же все переменилось. Хотела она найти там своего сына, ждавшего ее. Но если он – это ты, то боюсь я, что скверно все вышло.

И горько рассмеялся Ту́рин.

– Скверно? Скверно вышло?! – воскликнул он. – Да, воистину скверно: все вкривь и вкось, как у самого Моргота!

И внезапно черная ярость объяла его; ибо открылись глаза его, и последние сети чар Глаурунга развеялись, и он понял, чем был обманут и как.

– Hеужто мороки заманили меня сюда прийти и умереть бесславно, когда я мог бы с честью пасть у Дверей Нарготронда?!

И в ночи над домом послышался ему зов Финдуилас.

– Не первым погибну я здесь! – воскликнул Ту́рин. И схватил он Бродду, и с силой, умноженной злостью и яростью, поднял его высоко и встряхнул, как щенка.

– Из рабьего народа была Морвен, говоришь ты? Ты, сын ублюдков, вор, раб рабов!

И с этими словами он швырнул Бродду головой вперед по его же столу в истерлингов, вскочивших, чтобы наброситься на Ту́рина.

Упав, Бродда сломал шею; Ту́рин же прыгнул и убил еще троих, сваленных его телом, ибо они были без оружия. Суматоха поднялась в доме. Истерлинги, что сидели там, одолели бы Ту́рина, но в доме собралось много людей из былого народа Дор-Ло́мина: долго были они покорными слугами, но сейчас поднялись с криками на бунт. Скоро в доме разгорелся бой, и хотя у рабов были лишь мясницкие ножи и то, что они успели похватать, против копий и мечей, много врагов полегло прежде, чем Ту́рин добил остальных истерлингов, бывших в том доме.

Затем он остановился, опершись о столб, и огонь гнева его превратился в пепел. И старый Садор подполз к нему и обхватил его колени, ибо был он смертельно ранен.

– Трижды семь лет с лишним! долго же пришлось ждать этого часа, – сказал он. – Теперь же уходи, господин, уходи! Уходи и не возвращайся, пока не соберешь силу большую, чем эта. Они всю страну поднимут на тебя. Много их сбежало из этого дома. Уходи, не то навеки останешься здесь. Прощай!

И упал Садор и умер.

– Он сказал с истинностью смерти, – сказала Аэрин. – Ты узнал, что хотел. Теперь уходи скорее! Но сперва пойди к Морвен и утешь ее, не то мне трудно будет простить тебе то, что ты натворил здесь. Хоть и дурна была моя жизнь, но ты своей жестокостью убил меня. Пришлецы нынче же ночью отомстят всем, кто был здесь. Скоры твои дела, сын Ху́рина, словно ты все еще дитя, каким я знала тебя.

– И слабо твое сердце, Аэрин дочь Индора, каким было тогда, когда я звал тебя тетей, и любая злая собака могла тебя напугать, – сказал Ту́рин. – Для лучшего мира была ты рождена. Давай уйдем вместе! Я отведу тебя к Морвен.

– Снег лежит на земле, но больше снега на голове моей, – ответила она. – В глуши с тобой я умру так же скоро, как здесь от рук жестоких истерлингов. Не исправить тебе того, что ты натворил. Уходи! Хуже будет, если ты останешься и сделаешь напрасными все жертвы Морвен. Уходи, молю тебя!

И Ту́рин до земли поклонился ей и повернулся и вышел из дома Бродды; все же восставшие, в ком была сила, пошли за ним. Они бежали в горы, ибо некоторые среди них хорошо знали дикие тропы, и они благословляли снег, падавший на землю и скрывавший их следы. Так, хотя и была вскоре снаряжена погоня за ними со множеством людей, с гончими псами и всадниками, они все же ушли к югу в горы. Оглянувшись, они увидели красный свет вдалеке посреди земли, из которой они бежали.

– Они сожгли дом, – сказал Ту́рин. – К чему бы?

– Они? Нет, господин: она, думаю я, – сказал некто, Асгон по имени. – Многие воины путают долготерпение с покорностью. Она много добра сделала нам, и дорогой ценой. Не было ее сердце слабым, и любое терпение когда-нибудь да лопнет.

Теперь самые крепкие, что могли вынести зиму, остались с Ту́рином и увели его незнакомыми тропами в прибежище в горах, пещеру, известную разбойникам и беглецам; и там был спрятан запас пищи. Там они ждали, пока пройдут снегопады, а затем дали Ту́рину еды и вывели его к перевалу, которым редко ходили; перевал тот вел на юг в Долину Сириона, куда не добрались снега. На тропе вниз они расстались.

– Прощай, Господин Дор-Ло́мина, – сказал Асгон. – Не забывай же нас! Будет на нас теперь охота; а Волчий Народ станет еще злее после твоего прихода. Потому иди и не возвращайся, пока у тебя не достанет силы, чтобы освободить нас. Прощай!

Приход Ту́рина в Бретиль

Теперь Ту́рин пошел вниз к Сириону, и горько было на душе у него. Ибо думал он, что там, где раньше у него было два тяжких выбора, теперь стоят три, и его призывает несчастный народ его, на который он навлек лишь новые горести. Одно лишь было у него утешение: что наверняка Морвен и Ниэнор давно уже добрались до Дориата, и что лишь доблестью Черного Меча Нарготрондского стала безопасна их дорога. И он сказал себе:

– Где бы я мог лучше укрыть их, приди я и впрямь раньше? Уж если Завеса Мелиан падет, то всё пропало. Нет, воистину, лучше уж, как есть; ибо своей яростью и поспешными делами я бросаю тень повсюду, где живу. Пусть уж Мелиан хранит их! А я оставлю их на время в покое и не стану темнить их жизнь.

Но слишком поздно искал Ту́рин Финдуилас, блуждая в лесах под сенью Эреда Вэтрин, скрытный и дикий, словно зверь; и он рыскал на всех дорогах, что вели на север к Сирионскому Проходу. Слишком поздно. Ибо все следы смыло дождями и засыпало снегами. Но вышло так, что, проходя по Тейглину, Ту́рин набрел на часть Людей Халет из Бретильского Леса. Война превратила их в малый народ, и жили они теперь большей частью укромно в городище на Амоне Обель в чаще леса. Эфель Брандир именовалось то место; ибо Брандир сын Хандира был тогда их правителем с той поры, как погиб его отец. Брандир же не был воином, ибо по несчастью в детстве повредил себе ногу; и помимо того, был он нравом тих и любил дерево больше железа, а знание того, что растет на земле, больше всех других наук.

Иные же из лесовиков еще охотились на орков на своих границах; и так случилось, что, придя в те места, Ту́рин услышал звуки боя. Он заторопился вперед и, осторожно выглянув из-за деревьев, увидел небольшой отряд людей, окруженный орками. Люди отчаянно защищались, встав спинами к купе деревьев, росших посреди поляны; но орков было много, и у людей было мало надежды спастись, если не придет помощь. Потому, прячась в подлеске, Ту́рин начал топать, шуметь, ломать ветки, и закричал громко, словно вел множество людей:

– Ага! Вот где они! Ну, все за мной! Нападайте и бейте!

На это многие орки стали испуганно оглядываться, и тут выскочил Ту́рин, рукою словно призывая к себе войско, и лезвия Гуртанга сверкали в его руке, словно пламя. Клинок этот был слишком хорошо знаком оркам, и еще до того, как Ту́рин набросился на них, многие орки испугались и побежали. Тогда лесовики присоединились к нему, и вместе они загнали врагов в реку; немногие выбрались из нее.

Наконец они остановились на берегу, и Дорлас, предводитель лесовиков, сказал:

– Быстр ты в охоте, господин; но люди твои что-то не спешат за тобой.

– Нет, – сказал Ту́рин, – все мы бежим вместе, как один, и не расстаемся.

И бретильцы посмеялись и сказали:

– Воистину, один такой стоит многих. Мы в большом долгу перед тобой и благодарны тебе. Но кто ты и что здесь делаешь?

– Я всего лишь делаю свое дело – бью орков, – отвечал Ту́рин. – Живу же я там, где дело мое. Я – Дикарь из Чащи.

– Так пойдем, и живи с нами, – сказали они. – Ибо мы живем в лесах, и такие охотники нужны нам. Ты будешь принят с честью!

Ту́рин же посмотрел на них странно и сказал:

– Так значит, есть еще такие, что готовы впустить мою тень в свои двери? Однако, друзья, есть у меня еще одно горькое дело: найти Финдуилас, дочь Ородрета Нарготрондского, или хоть что-нибудь узнать о ней. Увы! Много недель прошло с того дня, как ее увели из Нарготронда, и все еще приходится мне искать ее.

Они посмотрели на него с сочувствием, и Дорлас сказал:

– Не ищи более. Ибо орочья орда из Нарготронда подошла к Переправам Тейглина, а мы были загодя предупреждены о ней: шли они медленно из-за множества пленников, которых вели с собой. Мы же решили внести наш малый вклад в войну и подстерегли орков со всеми лучниками, которых только могли выставить, и надеялись отбить хоть немногих пленников. Но увы! Едва мы ударили, подлые орки сперва перебили среди своих пленных женщин; а дочь Ородрета они пригвоздили к дереву копьем.

Ту́рин застыл, словно молнией сраженный:

– Как вы узнали это? – спросил он.

– Она говорила с нами перед смертью, – ответил Дорлас. – Она смотрела на нас, словно ища кого-то, кого ждала, и сказала: "Мормегиль! Скажите Мормегилю, что Финдуилас здесь." Больше ничего не сказала она. Но по последним ее словам мы схоронили ее там, где она умерла. Она лежит в кургане над Тейглином. Месяц уж прошел.

– Проведите меня туда, – попросил Ту́рин; и они привели его к холмику возле Переправ Тейглина.

Там он лег наземь, и тьма пала на него, так что они решили, что он умер. Дорлас же осмотрел его и, повернувшись к своим людям, сказал:

– Поздно. Вот несчастье! Смотрите: вот лежит сам Мормегиль, великий воитель Нарготронда. По мечу его узнать бы нам его, как узнали орки.

Ибо слава Черного Меча Юга разнеслась широко и дошла даже до лесных чащоб.

Потому они подняли его и с почетом отнесли в Эфель Брандир; и Брандир, выйдя навстречу им, подивился на их ношу. Откинув покрывало, он взглянул в лицо Ту́рина сына Ху́рина, и мрачная тень пала на сердце его.

– О жестокие люди Халет! – воскликнул он. – Зачем вы удерживаете смерть от этого человека? С великим трудом вы принесли сюда последнее проклятие нашего народа.

Но лесовики сказали:

– Нет же, это Мормегиль Нарготрондский, могучий победитель орков, и он будет великой подмогой нам, если выживет. А хоть бы и нет, неужели мы должны были оставить человека, сраженного горем, лежать на дороге, словно падаль?

– Воистину, нет, – сказал Брандир. – Не так судил рок.

И он взял Ту́рина в свой дом и выхаживал его со всей заботой.

Когда же стряхнул наконец Ту́рин тьму, уже возвращалась весна; и он очнулся и увидел солнце и зеленые почки на ветвях. Тогда же пробудилась в нем и доблесть Дома Хадора, и он встал и сказал в сердце своем:

– Все мои дела в прошедшие дни были черны и полны зла. Но настал новый день. Останусь я теперь здесь в мире и сменю имя свое и род свой; и так оставлю тень свою за собой или уж, по крайности, не брошу ее на тех, кого люблю.

Поэтому он взял себе новое имя, назвавшись Турамбар, что на языке Высоких Эльфов означает Победитель Рока; и зажил с лесовиками, и они полюбили его; он же упросил их забыть его старое имя и считать, что он родился в Бретиле. Но, сменив имя, не смог он совсем сменить свой нрав и не смог совсем забыть былые свои горести от слуг Моргота; и стал он ходить охотиться на орков с немногими такого же склада, хоть и не нравилось это Брандиру. Ибо Брандир больше надеялся сохранить свой народ тишиной и тайной.

– Нет больше Мормегиля, – сказал он, – но смотри, чтобы доблесть Турамбара не навлекла такого же отмщения на Бретиль!

Потому Турамбар отложил свой черный меч и перестал брать его в бой, а сражался теперь луком и копьем. Но не мог он стерпеть орков на Переправах Тейглина или близко к кургану, где покоилась Финдуилас. Хауд-эн-Эллет назывался тот курган, Курган Эльфиянки, и скоро орки научились избегать этого места и боялись его. И Дорлас сказал Турамбару:

– Сменил ты имя свое, но все равно ты – Черный Меч; а не правдивы ли слухи, что был он сын Ху́рина Дор-Ло́минского, господин Дома Хадора?

И Турамбар отвечал:

– Так и я слышал. Но, прошу тебя, не говори об этом, если ты друг мне.

Путешествие Морвен и Ниэнор в Нарготронд

Когда отступила Гиблая Зима, новые вести из Нарготронда пришли в Дориат. Ибо некоторые спаслись оттуда и, перенеся зиму в глуши, пришли искать убежища у Тингола, и пограничные стражи приводили их к королю. И одни говорили, что все враги отступили к северу, а другие говорили, что Глаурунг все еще хоронится в чертогах Фелагунда; одни говорили, что Мормегиль убит, другие же – что он подпал под чары Дракона и до сих пор стоит там, словно бы окаменевший. Но все говорили, что знали в Нарготронде перед концом, что Черный Меч был не кто иной, как Ту́рин сын Ху́рина Дор-Ло́минского.

И велики были страх и печаль Морвен и Ниэнор; и Морвен сказала:

– Неведение это и сомнение, что терзает нас – дело самого Моргота! Ужели не узнаем мы правды и не узнаем худшего, что суждено нам вынести?!

Тингол и сам желал больше узнать о судьбе Нарготронда и собрался уже выслать туда тех, кто смог бы скрытно добраться дотуда, но он думал, что Ту́рин и вправду убит, или же что спасти его нельзя, и хотел дождаться часа, когда Морвен узнает это доподлинно. Потому он сказал ей:

– Опасное это дело, Госпожа Дор-Ло́мина, и надо обдумать его. Воистину, сомнение это и неизвестность могут быть делом Моргота, чтобы вынудить нас на поспешность.

Морвен же в отчаянии воскликнула:

– Поспешность, владыка? Если мой сын бродит в лесах голодный, если сидит он в цепях, если тело его не предано земле, то я буду поспешной. Ни часа не помедлив, отправлюсь я искать его.

– Госпожа Дор-Ло́мина, – сказал Тингол, – этого точно не хотел бы сын Ху́рина. Думал бы он, что здесь, под прикрытием Мелиан, вы охранены надежнее, чем в любой другой стране из тех, что остались. Во имя Ху́рина и Ту́рина я не позволю тебе блуждать за моими пределами среди черных опасностей этих дней.

– Ту́рина не удержал ты от опасности, меня же удерживаешь от него! – воскликнула Морвен, – Под прикрытием Мелиан? Да, пленницей Завесы! Долго я не входила под нее, и теперь жалею, что вошла.

– Нет, Госпожа Дор-Ло́мина, – возразил Тингол, – если таковы твои слова, то знай: Завеса открыта. Свободно вошла ты сюда; свободна ты остаться здесь – или уйти.

А Мелиан, до того молчавшая, сказала:

– Не уходи отсюда, Морвен. Истину ты сказала: сомнение это от Моргота. Если ты уйдешь, то исполнишь его волю.

– Страх Моргота не удержит меня от зова крови моей, – ответила Морвен. – Если же ты опасешься за меня, господин, так дай мне своих людей.

– Тебе не приказываю я, – сказал Тингол. – Но людьми своими повелеваю я один. Я пошлю их, если сам решу так.

И Морвен ничего не сказала больше, но зарыдала и покинула чертог Короля. Тяжело на сердце было у Тингола, ибо казалось ему, что гибельные мысли овладели Морвен; и спросил он у Мелиан, не задержать ли Морвен силой.

– Против внешнего зла, рвущегося внутрь, я многое могу сделать, – ответила она. – Но против ухода тех, кто хочет уйти – ничего. Это уже твое дело. Если нужно удержать ее, то удержи силой. Но, может быть, так ты оттолкнешь ее от себя.

Морвен же пошла к Ниэнор и сказала:

– Прощай, дочь Ху́рина. Я отправляюсь искать своего сына или верных вестей о нем, раз здесь никто не желает ничего делать, а лишь мешкает, пока не станет слишком поздно. Жди меня, пока я не вернусь с удачей.

Тогда Ниэнор в страхе и тревоге попыталась отговорить ее, но Морвен ничего не ответила и ушла в свой покой; наутро же она оседлала коня и ускакала.

Тингол же приказал, чтобы никто не останавливал ее и не задерживал. Но едва она тронулась в путь, он собрал отряд из самых крепких и умелых своих пограничных стражей и во главе их поставил Маблунга.

– Спешите за ней, – сказал он, – но так, чтобы она не знала о вас. Когда же она выедет в глушь, если что будет угрожать ей, покажитесь; и если она не вернется, охраняйте ее, как только сможете. И нескольких из вас хочу отправить вперед так далеко, как только можно, чтобы узнать все, что только можно узнать.

Так вышло, что Тингол отправил больший отряд, чем собирался поначалу, и были в нем также десять всадников со сменными конями. Отряд последовал за Морвен, а она отправилась на юг через Регион и так вышла к берегу Сириона над Сумеречными Озерьями; там она остановилась, ибо Сирион был широк и быстр, а она не знала брода. Потому стражникам пришлось объявиться; и Морвен спросила:

– Так Тингол хочет удержать меня? Или он все же выслал мне помощь, в которой отказал было?

– И то, и то, – ответил Маблунг. – Ты не повернешь назад?

– Нет! – ответила она.

– Тогда я должен помочь тебе, – сказал Маблунг, – хоть и против моей воли. Сирион здесь широк и глубок, и опасно переплывать его и зверю, и человеку.

– Тогда переправь меня так, как переправляются эльфы, – потребовала Морвен, – не то я пущусь вплавь.

И Маблунг повел ее к Сумеречным Озерьям. Там в заводях среди тростников на восточном берегу охранялись тайные переправы; ибо этим путем ходили гонцы между Тинголом и его родичами в Нарготронде. Здесь они дождались глубокой звездной ночи и переправились в белых предрассветных туманах. И едва красное солнце встало из-за Синих Гор и подул свежий утренний ветер и развеял туманы, стражники вышли на западный берег и покинули Завесу Мелиан. Были то рослые дориатские эльфы, одетые в серое, в плащах поверх доспехов. Морвен с берега смотрела, как они проходят молча, и вдруг, вскрикнув, указала на того, что шел последним:

– Откуда он? – спросила она. – Трижды десять было вас, когда вы вышли ко мне, и трижды десять и один вышел на берег!

И все обернулись и увидели, как солнечный луч упал на золотые волосы: ибо то была Ниэнор, и ее капюшон откинуло ветром. Так выявилось, что она следовала за отрядом и присоединилась к нему в темноте перед переправой через реку. Стражи были растеряны, но не Морвен.

– Иди обратно, возвращайся назад! Я приказываю тебе! – крикнула она.

– Если жена Ху́рина может уйти, вопреки всем советам, по зову крови своей, – ответила Ниэнор, – то и дочь Ху́рина может. Плачем назвала ты меня, и не хочу я одна оплакивать своих отца, брата и мать. Из них лишь тебя знаю и превыше всего люблю. А всего того, чего ты не боишься, и я не боюсь.

И вправду, мало страха было в лице ее. Высока и сильна была она; ибо высокорослы были дети Дома Хадора, и, одетая в эльфийские доспехи, была она под стать стражам, ниже лишь самых высоких из них.

– Что собираешься ты делать? – спросила Морвен.

– Идти туда, куда ты пойдешь, – ответила Ниэнор. – Вот какой выбор принесла я тебе. Отведи меня обратно и храни меня в безопасности у Мелиан; ибо немудро отвергать ее совет. Или же знай, что я пойду на опасности, если ты пойдешь.

Ибо на самом деле пришла Ниэнор больше в надежде, что из опасения за нее и любви к ней мать повернет назад; и, действительно, крепко задумалась Морвен.

– Одно дело отвергнуть совет, – сказала она. – Другое – нарушить волю матери. Иди назад!

– Нет, – ответила Ниэнор. – Давно уже я не дитя. Есть у меня своя воля и своя мудрость, хотя до сих пор не шли они поперек твоих. Я пойду с тобой. Лучше – в Дориат, ради правителей его; но если нет – то на запад. В самом деле, если уж кому из нас идти, то скорее мне, в расцвете сил моих.

И Морвен увидела в серых глазах Ниэнор твердость Ху́рина; и поколебалась она, но не могла превозмочь гордости своей настолько, чтобы после всех слов дать своей дочери увести себя назад, словно беспомощную старуху.

– Я иду, как собиралась, – сказала она. – Иди и ты, но против моей воли.

– Да будет так, – согласилась Ниэнор.

И Маблунг сказал своим спутникам:

– Воистину, от маломыслия, а не от малодушия семейство Ху́рина навлекает горе на всех! Таков и Ту́рин; но не таковы были отцы его. Ныне все они обречены, и не по нраву это мне. Больше страшит меня эта задача короля, чем охота на Волка. Что же делать?

Морвен же, вышедшая на берег и подошедшая близко, услышала его последние слова:

– Делай то, что велел тебе король, – сказала она. – Ищи вести о Нарготронде и о Ту́рине. Покуда нам по пути с тобой.

– Долгий это путь и опасный, – сказал Маблунг. – Если вы едете дальше, то сядьте на коней и едьте посреди всадников и не отставайте от них ни на шаг.

Так вышло, что, когда разгорелся день, они тронулись в путь, медленно и осторожно выехали из тростников и плакучих ив и поехали по серым лесам, покрывавшим большую часть равнины к югу от Нарготронда. Весь день они ехали точно на запад, и ничего не видали в глуши, и ничего не слышали; ибо тишина стояла в земле той, и показалось Маблунгу, что ужас лежит на ней. Тем же путем прошел много лет назад Берен, и тогда леса были полны скрытых глаз охотников; теперь же все жители берегов Нарога ушли, а орки, похоже, не забирались пока так далеко на юг.

Еще два дня ехали они, и к вечеру третьего дня от Сириона повернули через равнину к восточному берегу Нарога. И тут так не по себе стало Маблунгу, что он попросил Морвен не ехать дальше. Но она рассмеялась и сказала:

– Скоро уже вы избавитесь от нас и вздохнете с облегчением. Потерпите же еще немного. Слишком близко уже мы подъехали, чтобы поворачивать назад.

И воскликнул тогда Маблунг:

– Несчастные глупые женщины! Нет от вас помощи в поиске вестей, а лишь помеха. Слушайте же меня! Велено мне было не останавливать вас силой; но велено было и охранять вас, сколько смогу. Сейчас же я могу выбрать лишь что-то одно. И я буду охранять вас. Завтра я приведу вас на Амон Этир, Дозорную Гору, что здесь поблизости; и там вы будете сидеть под охраной и не пойдете дальше, пока здесь приказываю я.

А Амоном Этир звался курган высотой с гору, что давным-давно насыпали великим трудом по велению Фелагунда на равнине перед его Дверями в лиге к востоку от Нарога. Весь он порос лесом, кроме вершины, откуда далеко во все стороны были видны дороги, что вели к великому Нарготрондскому мосту, и земли, лежащие вокруг. На гору эту они взошли к полудню с восточного склона. И, глядя на Верховой Фарот за рекой, бурый и голый, Маблунг эльфийским взором увидел террасы Нарготронда на крутом западном берегу и черной дырой в стене скал – раскрытые Двери Фелагунда. Но не услышал он ничего и не заметил никаких следов ни Дракона, ни какого другого врага, кроме следов пожарища возле Дверей в день взятия города. Все было тихо под неярким солнцем.

Потому теперь Маблунг, как говорил, приказал десяти своим всадникам охранять Морвен и Ниэнор на вершине горы и не уходить, пока он не вернется, если только не случится великая опасность: а если случится такое, то всадники должны были усадить Морвен и Ниэнор на коней посреди отряда и мчать на всем скаку на восток к Дориату, выслав одного вперед на разведку и за помощью.

Затем Маблунг взял остальных из своего отряда, и они спустились вниз по склону; и, выйдя к западу в поля, где деревья стали реже, они рассыпались цепью и стали скрытно пробираться к берегу Нарога. Сам Маблунг пошел посередине прямо к мосту, и вышел к нему, и увидел, что мост обрушен; и вздувшаяся после дождей река неслась в шуме и пене на дне глубокого ущелья между обвалившихся камней.

Глаурунг же лежал там в темноте большого прохода, который вел от разрушенных Дверей вовнутрь, и он давно уже знал о разведчиках, хот немногие другие глаза в Средиземье смогли бы разглядеть их. Но взгляд его гибельных глаз был острее взора орлов, и вдаль он видел много лучше эльфов; и знал дракон также, что другие остались и стоят на голой вершине Амона Этир.

Потому, когда Маблунг крался между камней, ища по обрушенным камням моста переправы через бурный поток, Глаурунг явился вдруг в блеске пламени и вполз в реку. Тотчас же раздалось оглушительное шипение и поднялись клубы пара, и Маблунг со спутниками, прятавшиеся поблизости, потерялись в слепом тумане и гнусной вони; и большинство их бросились назад к Дозорной Горе, но не могли найти ее в тумане. Маблунг же, пока Глаурунг переправлялся через Нарог, забрался под скалу и остался там; ибо еще одно дело было у него. Теперь знал он доподлинно, что Глаурунг поселился в Нарготронде, но было ему также велено вызнать и о сыне Ху́рина, если удастся; и в смелости сердца своего он решился, едва Глаурунг уйдет, переправиться через реку и обыскать чертоги Фелагунда. Ибо он счел, что для охраны Морвен и Ниэнор все возможное уже сделано: появление Глаурунга наверняка было замечено, и всадники уже, должно быть, мчатся к Дориату.

Так Глаурунг миновал Маблунга чудовищной тенью в тумане и быстро двинулся вперед, ибо он был могучий Змей и был еще легок в движениях. Маблунг же за его спиной переправился с огромным трудом через Нарог. Смотревшие с горы видели выход Дракона и испугались. Сразу же они велели Морвен и Ниэнор без препирательств сесть на коней и приготовились бежать на восток, как было им велено. Но едва они спустились с горы на равнину, как подул дурной ветер и навеял на них мглы и вонь, которой не мог вынести ни один конь. Ослепленные туманом и охваченные безумным ужасом от запаха дракона, кони понесли и разбежались в разные стороны; и стражи, разбросанные по равнине, налетали на всем скаку на деревья и разбивались или же тщетно искали друг друга в тумане. Ржание коней и крики всадников слышал Глаурунг; и он был доволен.

Один из эльфов-всадников видел, борясь в тумане со своим конем, как Госпожа Морвен пронеслась мимо серым призраком на обезумевшем коне, крича "Ниэнор!"; и больше не видели ее.

Конь же Ниэнор, когда слепой ужас пал на всадников, понес, оступился и выбросил ее из седла. Она упала на траву удачно и не повредилась; когда же она поднялась, то оказалась одна: она потерялась в тумане, оставшись без коня и без спутников. Сила духа не покинула ее, и, поразмыслив, она решила, что напрасно идти на голоса, ибо крики доносились отовсюду, но становились все тише и слабее. Решила она, что лучше будет снова найти вершину горы: туда наверняка придет Маблунг, прежде чем уйти, хотя бы для того, чтобы убедиться, что никто из его спутников не остался там.

Поэтому Ниэнор наугад нашла по подъему земли под ногами гору, которая и вправду была рядом; и медленно поднялась по тропе, что вела с востока. Пока она поднималась, туман редел, и, наконец, она вышла на вершину горы под свет солнца. Там она подошла к краю горы и посмотрела на запад. И прямо перед нею поднялась голова Глаурунга, который как раз взобрался на гору с другой стороны; не успела она опомниться, как ее взгляд пересекся со взглядом Дракона, и ужасен был взгляд Глаурунга, полный гибельного духа Моргота, его хозяина.

Ниэнор сопротивлялась Глаурунгу, ибо воля ее была сильна; но он своей силой одолел ее.

– Что ты ищешь здесь? – спросил он.

Не в силах не ответить, она сказала:

– Ищу я некоего Ту́рина, что жил здесь когда-то. Но он, быть может, мертв.

– Я не знаю, – сказал Глаурунг. – Он был оставлен здесь, чтобы защищать женщин и слабых; но когда пришел я, он бросил их и бежал. Хвастун, но трус, похоже. Зачем искать такого?

– Ты лжешь, – возразила Ниэнор. – Уж дети Ху́рина не трусливы. Не боимся мы тебя!

И Глаурунг рассмеялся, ибо так дочь Ху́рина открылась его злодейству.

– Так глупы же вы, и ты, и брат твой! – сказал он. – И хвастовство ваше будет пустым. Ибо я – Глаурунг!

И он вперил в нее свой взгляд, и воля ее угасла. Показалось ей, что солнце померкло и темнота воцарилась вокруг нее; и великая тьма пала на нее, и в этой тьме была пустота; она не знала ничего, ничего не слышала и ничего не помнила.

Маблунг обыскивал чертоги Нарготронда долго, как только мог, в темноте и вони; но не нашел там ни души: неподвижны были кости, и никто не отвечал на его призывы. Наконец, угнетенный ужасом этого места и опасаясь возвращения Глаурунга, он вышел обратно к Дверям. Солнце садилось на западе, и темные тени Фарота легли на террасы и бурную реку под ними; вдалеке же над Амоном Этир Маблунг, как показалось ему, различил зловещую тень дракона. Еще труднее и опаснее была переправа обратно через Нарог из-за спешки и страха; и едва Маблунг выбрался на восточный берег и притаился под ним, как появился Глаурунг. Теперь он был осторожен и медлителен, ибо все огни в нем попритухли: огромную часть своей силы потратил он и хотел отдохнуть и отоспаться во мраке. Потому он скользнул в воду и выполз к Дверям, словно огромная змея, пепельно-серый, оставляя на земле слизистый след своим брюхом.

Но перед тем, как уйти, дракон обернулся на запад, и из его горла раздался смех Моргота, далекий, но ужасный, словно эхо злодейства из далеких черных глубин. И сказал Дракон голосом холодным и тихим:

– Вот сидишь ты, словно мышь, под берегом, Маблунг могучий! Плохо же исполнил ты поручения Тингола. Поспеши теперь на гору и посмотри, что стало с подопечными твоими!

И Глаурунг заполз в свое логово, и солнце село, и холодные серые сумерки спустились на землю. Маблунг же заторопился к Амону Этир; и пока он поднимался на вершину его, на востоке зажглись звезды. И против звезд увидел Маблунг тень темную и неподвижную, словно изваяние из камня. Так стояла Ниэнор, и не слышала его слов, и не отвечала ему. Когда он взял ее за руку, она встрепенулась и дала ему увести себя; и пока он держал ее за руку, она шла за ним, едва же он отпускал ее, она останавливалась без движения.

Велико было горе и изумление Маблунга; но ничего другого не оставалось ему, как вести Ниэнор долгим путем на восток, без помощи и без спутников. Так они вышли, словно сноходящие, на ночную равнину. И когда настало утро, Ниэнор споткнулась и упала; и Маблунг сел рядом с нею в отчаянии.

– Не зря я боялся этой задачи, – сказал он. – Ибо, кажется, будет она моей последней. С этой несчастной дочерью людей пропаду я в глуши, и имя мое будут презирать в Дориате: если только узнают там хоть что-нибудь о нашей судьбе. А все остальные наверняка убиты, и лишь она одна оставлена в живых; но не из милости.

Тут нашли их трое из тех, что были с ними, бежавшие от Нарога при появлении Глаурунга и после долгих блужданий вышедшие к горе, когда рассеялся туман; увидев же, что там никого, они решили пробираться домой. Тогда к Маблунгу вернулась надежда; и теперь они двинулись на север и на восток, ибо с юга дороги в Дориат не было, а с падением Нарготронда стражам было запрещено наводить переправы, кроме как для выходящих из страны.

Медленно шли они, как те, что ведут усталое дитя. И чем дальше отходили они от Нарготронда и приближались к Дориату, тем мало-помалу сила возвращалась к Ниэнор, и она час за часом послушно шагала, ведомая за руку. Но в больших глазах ее была пустота, и она не слышала ни слова и не произнесла ни слова.

Наконец, спустя много дней, они подошли к западной границе Дориата, чуть южнее Тейглина; ибо они собирались войти во владения Тингола на полоске земли за Сирионом и выйти к охраняемому мосту возле впадения Эсгалдуина. Там они остановились; и уложили Ниэнор на ложе из травы, и она впервые за все время сомкнула веки, и казалось, что она спокойно спит. Эльфы тоже решили отдохнуть, и от усталости они утратили бдительность. Так застал их врасплох отряд орков-охотников, из тех, которых много рыскало в тех местах в то время, подходя к рубежам Дориата так близко, как только осмеливались. Посреди боя Ниэнор вдруг вскочила со своего ложа, как человек, разбуженный среди ночи, и с криком убежала в лес. Орки развернулись и погнались за ней, а эльфы – за ними. Но странно преобразилась Ниэнор, и она обогнала их всех, летя меж деревьями, словно лань, с развевающимися на ветру волосами. Маблунг и его спутники скоро нагнали орков, перебили их до единого и поспешили дальше. Но Ниэнор уже исчезла, словно призрак; и ни следа ее, ни тени они не смогли найти, хоть и искали много дней.

И наконец Маблунг вернулся в Дориат, согнутый горем и стыдом.

– Найди нового начальника своим охотникам, повелитель, – сказал он. – Ибо обесчещен я.

Но Мелиан сказала:

– Не так это, Маблунг. Ты сделал все, что мог, и ни один из слуг короля не сделал бы столько. Но по несчастью столкнулся ты с силою, слишком великой для тебя: воистину, слишком великой для всех, живущих в Средиземье.

– Посылал я тебя за вестями, и их ты принес, – сказал Тингол. – Не твоя вина, что те, кому больше всех нужны были эти вести, теперь не могут услышать их. Воистину, горек такой конец всего рода Ху́рина, но не к твоим дверям ведет он.

Ибо теперь не только Ниэнор убежала безумная в глушь, но и Морвен пропала также. Ни тогда, ни после, никаких вестей о судьбе ее не дошло до Дориата или Дор-Ло́мина. Маблунг же не стал отдыхать, а с небольшим отрядом ушел в леса и три года бродил повсюду от Эреда Вэтрин до самых Устьев Сириона, ища вести о пропавших и следы их.

Ниэнор в Бретиле

Что до Ниэнор, то она убежала в лес, слыша за собой погоню; одежда ее изорвалась, украшения разлетелись, и бежала она совсем нагая; весь тот день бежала, словно загнанный зверь, и не смела остановиться и перевести дух. Вечером же безумие вдруг спало с нее. Она остановилась на мгновение изумленно и в смертельной усталости рухнула, как убитая, в высокие папоротники. Там, в прошлогодних желтых и зеленых молодых побегах она лежала и спала, ни о чем не зная.

Наутро она проснулась и обрадовалась свету, как новорожденная; и все, что видела она, было ей ново и незнакомо, и она не знала имен ничему. Ибо позади нее была лишь пустота и тьма, из которой не доносилось ни одного воспоминания ни о чем, и ни отзвука ни одного слова. Лишь тень страха помнила она, и потому была осторожна и всюду искала укрытия: она забиралась на деревья или пряталась в кусты, словно белка или лиса, если какой-либо звук пугал ее; и оттуда долго выглядывала сквозь листву, прежде чем снова пуститься в путь.

Так, продвигаясь в ту сторону, в которую побежала она сперва, Ниэнор вышла к Тейглину и утолила свою жажду; но пропитания себе она найти не могла и не знала, как искать его, и мерзла и голодала. Деревья у воды показались ей гуще и темнее, да так и было, ибо то была опушка Бретильского леса, и она наконец переправилась к ним, и вышла к зеленому кургану, и там легла наземь; ибо она была истощена, и казалось ей, что тьма, лежащая за ней, одолевает ее вновь, и солнце меркнет.

То и вправду была буря, налетевшая с Юга, полная молниями и ливнем; и Ниэнор лежала, пытаясь спрятаться от грома, а черный дождь хлестал по ее нагому телу.

И случилось так, что лесовики Бретиля проходили в тот час мимо с заставы против орков, торопясь к Переправам Тейглина и к убежищу, что было поблизости; и ударила молния, озарив Хауд-эн-Эллет вспышкой белого пламени. И Турамбар, ведший отряд, отпрянул и прикрыл глаза, вздрогнув; ибо почудилось ему, что он видит на могиле Финдуилас тело убитой девы.

Один из его людей подбежал к кургану и позвал его:

– Взгляни, господин! Здесь лежит девушка, и она жива!

И Турамбар, подойдя, поднял ее, и вода стекала с ее волос; она же вздрогнула и больше не сопротивлялась. Дивясь, что она лежит здесь так, нагая, Турамбар укрыл ее своим плащом и отнес в жилище охотников в лесу. Там они развели огонь и завернули ее в одеяло, и она открыла глаза и посмотрела на них; когда же взгляд ее упал на Турамбара, ее лицо озарилось, и она протянула к нему руку, ибо ей показалось, что она нашла наконец то, что искала во тьме; и она успокоилась. Турамбар же взял ее руку и, улыбнувшись, сказал:

– Теперь, госпожа, не скажешь ли ты нам свое имя и род, и какое зло стряслось с тобой?

Она же покачала головой и ничего не ответила, но зарыдала; и они больше не тревожили ее, пока она не насытилась жадно тем, что они смогли ей предложить. Поев, она вздохнула и вложила руки в ладони Турамбара; и он сказал:

– У нас ты в безопасности. Переночуй с нами, а утром мы приведем тебя в наше жилище в верховом лесу. Но мы хотим узнать твое имя и твой род, чтобы найти его, если сможем, и доставить известие о тебе. Скажешь ли ты нам?

Но она снова ничего не ответила, лишь заплакала.

– Не тревожься! – сказал Турамбар. – Может быть, этот рассказ слишком горек для тебя. Я сам дам тебе имя и назову тебя Ни́ниэль, Дева Плача.

Услышав это имя, она подняла глаза и покачала головой, но повторила:

– Ни́ниэль...

И это было первым словом, которое она произнесла после того, как тьма пала на нее, и с той поры это стало ее именем меж лесовиками.

Поутру они привели Ни́ниэль в Эфель Брандир; дорога вела круто вверх к Амону Обель, пока они не подошли к тому месту, где она пересекала бурный поток Келеброс. Там был построен деревянный мост, а под ним река преодолевала порог, источенный струями, и по многим пенящимся ступеням спрыгивала вниз в каменную чашу под водопадом. Над водопадом стояла густа березовая роща, а с моста открывался вид на излучины Тейглина на две мили к западу. Воздух там был прохладен, и летом путники могли присесть отдохнуть и испить холодной воды. Димрост, Лестница Дождя, звались эти пороги, но с того дня – Нен Гирит, Дрожащая Вода; ибо Турамбар и его люди остановились там; Ни́ниэль же, едва приблизившись к тому месту, начала зябнуть и дрожать, и они не могли ни согреть, ни успокоить ее. Потому они поспешили в путь; но не успели они добраться до Эфеля Брандир, как Ни́ниэль охватила лихорадка.

Долго лежала Ни́ниэль в болезни, и Брандир употребил все свое искусство врачевания, а жены лесовиков ухаживали за ней днем и ночью. Но только тогда, когда Турамбар был рядом с нею, она лежала спокойно и спала без стонов; и это приметили все, кто ухаживал за ней. Пока лежала она в бреду, часто беспокойно тревожилась она, но ни слова ни на одном языке эльфов или людей не сорвалось с ее уст. Когда же здоровье медленно начало возвращаться к ней и она снова начала вставать и есть, бретильским женщинам пришлось учить ее говорить, как ребенка, слово за словом. Но училась она быстро и с большой радостью, как тот, кто находит утерянные сокровища, большие и малые; когда же наконец она выучилась достаточно, чтобы говорить со своими подругами, она спрашивала их: "Как зовется это? Ибо в темноте я потеряла его имя." А когда она снова смогла выходить, то стала ходить в дом Брандира; ибо больше всего ей хотелось поскорее узнать имена всего живого, а он много знал в этом; и они гуляли вместе с нею по садам и лугам.

И Брандир полюбил ее; когда вернулась к Ни́ниэли сила, она подставляла ему плечо, чтобы помочь ему, с его хромотой, и назвала его своим братом. Но сердце ее было отдано Турамбару, и только при нем она улыбалась, и только когда он шутил, смеялась она.

Однажды вечером золотой осени они сидели вместе, и солнце садилось за гору и ярко освещало дома Эфеля Брандир, и стояла глубокая тишина. Тогда Ни́ниэль сказала Турамбару:

– Узнала я имена всего, что есть, и лишь твоего не знаю. Как зовут тебя?

– Турамбар, – ответил он.

И она смолкла, словно прислушиваясь к тайным отзвукам; и спросила:

– А что означает это, или это лишь имя для тебя одного?

– Оно означает "Победитель Черной Тени", – сказал он. – Ибо и я, Ни́ниэль, блуждал во тьме, в которой растерял все, что было дорого мне; но теперь, видится мне, я одолел ее.

– Бежал ли ты тоже, спасаясь от нее, пока не попал в эти дивные леса? – спросила она. – И когда спасся ты, Турамбар?

– Да, – ответил он. – Много лет я бежал от нее. И спасся тогда же, когда и ты. Ибо темно было, когда ты пришла, Ни́ниэль, но с тех пор стало светло. И кажется мне, что то, что я искал долго и тщетно, само пришло ко мне.

И, идя в сумерках к своему дому, Турамбар сказал себе:

– Хауд-эн-Эллет! На зеленом кургане явилась она. Не знамение ли это, и как мне истолковать его?

И тот золотой год прошел и сменился мягкой зимой, а за ней пришел еще один ясный год. В Бретиле стоял мир, и лесовики жили тихо и не выходили из своих пределов и не знали вестей из краев, что лежали вокруг них. Ибо орки, пришедшие в то время в черное царство Глаурунга или посланные следить за границами Дориата, избегали Переправ Тейглина и обходили берега реки далеко к западу.

Ни́ниэль вполне исцелилась и стала красива и сильна; и Турамбар не таился более, а попросил ее выйти за него замуж. Ни́ниэль была рада; но когда Брандир узнал об этом, его сердце почуяло недоброе, и он сказал ей:

– Не спеши! Не думай, что со зла я советую тебе подождать.

– Ты ничего не делаешь со зла, – сказала она. – Но почему советуешь ты мне это, мудрый брат?

– Мудрый брат? – переспросил он. – Хромой брат, скорее, нелюбимый и нелюбый. Едва ли знаю я, почему. Но тень лежит на этом человеке, и я боюсь.

– Была тень, – сказала Ни́ниэль, – так он говорил мне. Но он спасся от нее, так же, как и я. А разве он не достоин любви? Хоть он живет сейчас мирной жизнью, разве не был он некогда величайшим военачальником, от которого бежали бы, завидя его, все наши враги?

– Кто сказал тебе это? – спросил Брандир.

– Дорлас сказал, – ответила она. – Разве он сказал неправду?

– Правду, – ответил Брандир, и не по нраву пришлось это ему, ибо Дорлас был вожаком у тех, что хотели воевать с орками. И еще Брандир все искал причины, которые удержали бы Ни́ниэль, и потому сказал: – Правду, но не всю правду; ибо он был Военачальником Нарготронда, а пришел туда ранее с Севера, и он, как говорят, сын Ху́рина Дор-Ло́минского из воинственного дома Хадора.

Увидев же тень, омрачившую лицо Ни́ниэль при упоминании этого имени, он понял ее неверно, и добавил:

– Воистину, Ни́ниэль, подумай: наверняка ведь такой человек вернется к войне и уйдет, быть может, далеко из этих земель. А если будет так, то что будет с тобой? Подумай, ибо я предчувствую, что если снова Турамбар выйдет на битву, то не он, а Тень победит.

– Горе будет мне, – ответила Ни́ниэль, – но незамужней – не легче, чем замужней. А жена, может статься, вернее удержит его и отведет тень.

Но слова Брандира растревожили ее, и она упросила Турамбара немного подождать. Он был удивлен и огорчен; когда же он узнал от Ни́ниэли, что это Брандир посоветовал ей подождать, то рассердился.

Пришла новая весна, и сказал он Ни́ниэли:

– Время идет. Мы ждали, и больше я не хочу ждать. Делай, как велит тебе сердце, Ни́ниэль бесценная, но знай: вот какой выбор передо мной. Либо возвращаюсь к войне в глухомани; либо женюсь на тебе и никогда больше не уйду на войну – только если придется защищать тебя, если какое-либо зло решится напасть на наш дом.

И Ни́ниэль была очень рада, и они помолвились, а в середине лета поженились; и лесовики устроили большой пир и построили для них крепкий дом на Амоне Обель. Там они зажили счастливо, но Брандир был неспокоен, и тень, лежавшая на сердце у него, все тяжелела.

Приход Глаурунга

Ныне сила и злоба Глаурунга быстро росли, и он разжирел, и собрал к себе орков, и правил ими как король-дракон, и все земли, бывшие землями Нарготронда, лежали под его властью. В конце того года, третьего года жизни Турамбара среди лесовиков, Дракон начал воевать их страну, в которой до того некоторое время стоял мир; ибо хорошо известно было Глаурунгу и его Хозяину, что в Бретиле живут еще немногие свободные люди, последние из Трех Домов, отринувших власть Севера. Этого Моргот не мог им простить; ибо желал он покорить весь Белерианд и обыскать каждый уголок его, чтобы ни в одном прибежище, ни в одной укромной дыре не осталось бы в живых никого, кто не был бы его рабом. Потому, догадался ли Глаурунг, где скрывается Ту́рин, или же, как считают иные, Ту́рин и вправду скрылся на то время от глаз Зла, следивших за ним – не столь важно. Ибо в конце концов советы Брандира оказались тщетны, и Турамбару остались лишь два выбора: сидеть бездельно и ждать, пока его найдут и вытащат на свет, словно крысу; или же выйти на битву и обнаружить себя. Но когда впервые дошли до Эфеля Брандир вести о нашествии орков, Турамбар не вышел, уступив мольбам Ни́ниэли. Ибо сказала она:

– Еще не дома наши под угрозой, как было в твоем обещании. Говорят, что орков немного. А Дорлас мне говорил, что и до тебя такие набеги были нередки, и лесовики всегда отражали их.

Но плохо было дело лесовиков, ибо эти орки были гибельной породы, свирепые и хитрые; и на деле пришли они с тем, чтобы завоевать Бретильский лес, а не чтобы обойти его по опушке, направляясь по другому делу, или же поохотиться небольшими отрядами. Поэтому Дорлас и его люди были с потерями отброшены, а орки переправились через Тейглин и забрались глубоко в лес. Дорлас пришел к Турамбару и показал свои раны и сказал:

– Смотри, господин: пришла к нам беда после обманного мира, как и предсказывал я. Не просил ли ты, чтобы сочли тебя одним из нашего народа, а не чужестранцем? Не твоя ли это беда также? Ибо не останутся укрытыми наши дома, если орки дальше пройдут по нашей земле.

Тогда Турамбар встал, и взял снова свой меч Гуртанг, и пошел на битву; и когда лесовики узнали об этом, то воодушевились и собрались к нему, пока не стало у него силы в несколько сот человек. Они прошли через лес и перебили всех орков, что рыскали в нем, и развесили их на деревьях возле Переправ Тейглина. Когда же новая орда пришла на них, они заманили ее в ловушку и перебили в огромном множестве орков, пораженных числом лесовиков и ужасом, что вернулся Черный Меч. И лесовики сложили великие костры и сожгли тела воинов Моргота, и черный дым отмщения поднялся в небеса, а ветер унес его к западу. Немногие же из орков уцелели, чтобы вернуться в Нарготронд и рассказать об этом.

Тогда не на шутку разъярился Глаурунг; но сперва долго лежал он и размышлял о том, что слышал. Потому зима прошла мирно, и люди говорили: "Велик Черный Меч Бретильский, ибо все наши враги побеждены."

И Ни́ниэль утешилась и радовалась славе Турамбара; он же сел в раздумии и сказал себе: "Погибель отброшена. Теперь же грядет испытание, в котором похвальба моя либо оправдается, либо выйдет ложью навеки. Больше не буду бежать. Стану я воистину Турамбаром, и по моей воле и по моей заслуге выпадет мне доля – или недоля. Но что бы ни досталось мне, победа или поражение – Глаурунга я убью."

Но все же он обеспокоился и выслал смельчаков в дальние дозоры. Ибо на деле, хоть и не было сказано об этом ни слова, он теперь заправлял делами, как хотел, словно он был господином Бретиля, а не Брандир.

Пришла весна, полная надежда, и люди пели за работой. Ни́ниэль же в ту весну понесла и стала слаба и бледна, и счастье ее омрачилось. И вскоре от тех, что ходили далеко за Тейглин, пришли странные вести о том, что на равнине со стороны Нарготронда горят леса, и люди недоумевали, что бы это могло быть.

Спустя недолгое время пришли новые донесения: что пожары продвигаются на север, и что на самом деле Глаурунг причина их. Тогда те, кто были глупее, или в ком больше было надежды, сказали: "Войско его уничтожено, и он наконец поумнел и возвращается туда, откуда пришел." А другие сказали: "Будем надеяться, что он минует нас стороной." У Турамбара же не было такой надежды, и он знал, что Глаурунг вышел искать его. Потому, хоть и скрывал он свои мысли от Ни́ниэли, но днем и ночью думал, что же предпринять ему; а весна обернулась летом.

Пришел день, когда два человека прибежали в Эфель Брандир в ужасе, ибо они видели самого Великого Змея.

– Истинно, господин, – сказали они Турамбару, – он ползет сейчас к Тейглину и не сворачивает. Он лежит посреди великого пожарища, и деревья дымятся вокруг него. Вони от него не вынести человеку. И все долгие лиги от самого, должно быть, Нарготронда, тянется за ним его мерзкий слизистый след, прямой, как стрела, что направлена прямо на нас. Что мы еще можем сделать?

– Немногое, – ответил Турамбар, – но об этом немногом я уже подумал. Вести, что принесли вы, вселяют в меня больше надежду, чем страх; ибо если он идет сюда прямо, как вы говорите, и не свернет, то есть у меня кое-какой замысел для храбрецов.

Люди подивились, ибо в тот раз он не сказал большего; но его спокойствие воодушевило их.

А река Тейглин протекала так. С Эреда Вэтрин сбегала она так же быстро, как Нарог, но сначала в низких берегах, а за Переправами, вобрав силу многих ручьев, она пробила себе путь через подножие взгорья, на котором стоял Бретильский лес. Потому река там текла в глубоких теснинах, берега которых были точно каменные стены, а под ними с силой и шумом текла вода. И прямо на пути Глаурунга лежала такая теснина, не самая глубокая, но самая узкая из всех – чуть к северу от устья Келеброса. И Турамбар выслал троих храбрецов следить с берега за Драконом; сам же он поскакал к высокому водопаду Нен Гирит, где любые вести легко нашли бы его, а сам он мог бы оттуда оглядеть всю землю.

Но сперва Турамбар собрал лесовиков и обратился к ним, сказав:

– Люди Бретиля, смертельная опасность пришла к нам, и только великая храбрость ее отвратит. Но числом здесь мало чего можно добиться; надо нам применить хитрость и положиться на удачу. Если мы выступим против Дракона всей нашей силой, как против войска орков, то все равно лишь пожертвуем ему свои жизни и оставим наших жен и стариков без защиты. Потому я говорю: оставайтесь здесь и готовьтесь к бою. Ибо, если придет Глаурунг, вам придется бросить это место и разбегаться во все стороны; так многие уцелеют и спасутся. А Дракон наверняка придет, если только сможет, к нашей крепости и жилищу и уничтожит его и все, что попадется ему; но потом он не станет жить здесь. В Нарготронде все его сокровища и там, в глубоких подземных покоях, он может спокойно лежать и расти.

И люди растерялись и совсем пали духом, ибо они верили в Турамбара и ждали более утешительных слов. Он же сказал:

– Нет, пришло самое худшее. Минет оно нас, если мой ум и удача мне не изменят. Ибо я не верю, что этот Дракон непобедим, хоть и растут с годами его сила и злоба. Я кое-что знаю о нем. Сила его больше в злом духе, что коренится в нем, чем в мощи его тела, хоть и она огромна. Ибо вот что рассказали мне люди, воевавшие в год Нирнаэта, когда я и большинство тех, кто слушает меня сейчас, были еще детьми. На поле том гномы встали против дракона, и Азаг̃а̂л Белегостский поразил его так глубоко, что тот снова скрылся в Ангбанде. А вот шип подлиннее и поострее кинжала Азаг̃а̂ла!

И Турамбар вынул из ножен Гуртанг и взмахнул им над головой, и тем, кто видел это, показалось, что из руки Ту́рина на много локтей вверх ударило пламя. И все воскликнули громко:

– Черный Шип Бретиля!

– Черный Шип Бретиля; – сказал Ту́рин, – ну так пусть Дракон боится его. Ибо знайте: проклятье этого Дракона и всего его рода, как говорят, в том, что как бы ни был крепок его панцирь, хоть бы и крепче железа, снизу у него должно быть брюхо змеи. Так вот, Люди Бретиля, я доберусь до брюха Глаурунга, во что бы то мне ни стало. Кто пойдет со мной? Мне нужно несколько мужей с сильными руками и храбрым сердцем.

Тут Дорлас вышел вперед и сказал:

– Я пойду с тобой, господин; ибо я всегда лучше пойду вперед, чем стану дожидаться врага, стоя на месте.

Но другие не поспешили на призыв, ибо страх перед Глаурунгом был в них, и рассказы разведчиков, что видели его, разошлись между ними, приумноженные и преувеличенные. Тогда Дорлас воскликнул:

– Слушайте, люди Бретиля! Видно теперь, что по лихому нынешнему времени напрасны оказались советы Брандира. Нет спасения в укрытии и тайне. Неужто же никто из вас не займет место сына Хандира, чтобы не был Дом Халет опозорен?

Этим был оскорблен Брандир, который сидел на своем месте старшины собрания, но никто не замечал его, и горько стало на сердце его; ибо Турамбар не оборвал Дорласа. Некий же Хунтор, родич Брандира, поднялся и сказал:

– Плохо поступаешь ты, Дорлас, оскорбляя своего господина, которому увечье не позволяет поступить так, как сердце велит. Берегись, как бы с тобой не оказалось наоборот! Как можешь ты говорить, что напрасны его советы, когда ни разу им не следовали? Ты же, вассал его, всякий раз сводил их на нет. Говорю тебе, что Глаурунг идет на нас теперь, как раньше на Нарготронд, из-за того, что дела наши выдали нас, как и боялся того Брандир. Но раз уж пришла такая беда – сын Хандира, с твоего изволения я встану на защиту дома Халет!

И Турамбар сказал:

– Троих хватит. Вас двоих я беру. Но, господин, обидеть тебя я не хотел. Суди сам! Надо нам спешить, и дело наше требует сильных ног. Думаю я, что место твое – с твоими людьми. Ибо ты мудр и наделен даром целительства; а может случиться, что вскоре очень понадобится здесь и мудрость, и целительство.

Однако эти слова, хоть и честно сказанные, лишь еще больше обидели Брандира, и он сказал Хунтору:

– Ступай, но без моего изволения. Ибо тень лежит на этом человеке, и не будет тебе удачи с ним.

Теперь Турамбар заторопился уходить; но когда он пришел к Ни́ниэли проститься, она обняла его и держала, горько рыдая.

– Не уходи, Турамбар, молю тебя! – говорила она. – Не борись с тенью, от которой ты едва бежал! Не надо, беги дальше и возьми меня с собой, забери отсюда!

– Ни́ниэль, драгоценнейшая! – отвечал он. – Не можем мы бежать с тобой. Мы привязаны к этой земле. А если даже и уйду я, бросив людей, что приютили нас, смогу я взять тебя лишь в бездомную глушь, на погибель тебе и чаду твоему на погибель. Сотни лиг между нами и любой страной, до которой не достала еще Тень. Мужайся же, Ни́ниэль. Ибо говорю тебе: ни ты, ни я не погибнем от этого Дракона, ни от какого другого врага с Севера.

И Ни́ниэль заплакала и умолкла, и холоден был ее прощальный поцелуй. Потом Турамбар с Дорласом и Хунтором скорым шагом направились к Нену Гирит, и когда они подошли туда, солнце клонилось к западу, и тени были длинны; и последние два разведчика ждали их там.

– Долго ты шел, господин, – сказали они. – Дракон уже здесь, и когда мы уходили, он выбрался к берегу Тейглина и смотрел за реку. Движется он по ночам, и еще до завтрашнего рассвета мы можем ждать его нападения.

Турамбар глянул за пороги Келеброса и увидел, как садится солнце и черные столбы дыма поднимаются из леса у самой реки.

– Времени терять Нельзя, – сказал он. – Но все же это хорошие вести. Ибо я боялся, что дракон свернет; а если бы прошел он к северу и вышел к Переправам и дальше на старую дорогу понизу, пала бы наша надежда. Но ярость гордыни и злобы ведет его прямо вперед.

Сказав же это, задумался Турамбар, и подумал он: "Уж не опасается ли Переправ, точно орки, и этот враг, столь злобный и страшный? Хауд-эн-Эллет! Неужто Финдуилас все еще заслоняет меня от моего рока?"

Затем Турамбар повернулся к своим спутникам и сказал:

– Вот какое дело теперь предстоит нам. Мы должны немного обождать; ибо сейчас поспешить будет так же плохо, как опоздать. Как падут сумерки, мы со всей скрытностью проберемся вниз, к Тейглину. Берегитесь! Ибо слух Глаурунга так же остер, как и глаза его – а в них гибель. Если доберемся до реки незамеченными, надо будет спуститься в теснину, пересечь реку и встать на пути, которым пойдет дракон, когда проснется.

– Как же он пойдет? – спросил Дорлас. – Хоть и гибок он, но огромен, и как сможет он спуститься с одного берега и взобраться на другой, если голова его должна будет подниматься, пока хвост еще не спустился? А если он сможет сделать так, то что пользы нам будет в том, что мы окажемся под ним в бурной воде?

– Может быть, и сможет, – ответил Турамбар, – и если так, то горе нам. Но судя по тому, что мы знаем о нем, и по тому месту, где он лежит сейчас, я надеюсь, что намерение у него другое. Он вышел к берегу Кабеда-эн-Арас, через который, как говорили вы, однажды перепрыгнула лань, спасаясь от охотника Халет. Дракон же теперь так велик, что, думаю, попытается перепрыгнуть через реку в том месте. На это вся наша надежда, и мы должны в нее верить.

У Дорласа упало сердце при этих словах; ибо он лучше других знал земли Бретиля, а Кабед-эн-Арас был мрачным местом. Восточным берегом его была скала локтей сорока в высоту, голая, но поросшая поверху деревьями; западный же был не таким крут и высок и порос деревьями и кустарником, но посреди них между скал бешено неслась вода, и хотя смельчак, уверенный в своих ногах, мог днем перейти ее вброд, опасно было пускаться на это ночью. Но таков был замысел Турамбара, и не было толку возражать ему.

В сумерках отправились они и пошли не прямо к Дракону, а по тропе к Переправам; затем, не отходя далеко, свернули к югу по узкой тропинке и пришли в темный лес над Тейглином. А когда подошли они к Кабеду-эн-Арас, шагая осторожно и останавливаясь то и дело, чтобы прислушаться, почуяли они запах гари и вонь, от которой им стало худо. Но все было тихо, и ни ветерка не было в воздухе. За спиной у них на востоке замерцали первые звезды, и белый дым, поднимавшийся прямо в небо, закрыл от них последний свет на западе.

Когда ушел Турамбар, Ни́ниэль застыла, словно окаменев; Брандир же подошел к ней и сказал:

– Ни́ниэль! Не бойся худшего раньше времени. Но не советовал ли я тебе подождать?

– Советовал, – ответила она. – Но чем помогло бы мне это теперь? Любовь живет и страдает и без обручения.

– Это я знаю, – сказал Брандир. – Но обручение – не пустое дело.

– Два месяца уже, как тяжела я, – сказала Ни́ниэль. – Но страх утраты не легче. Не понимаю я тебя.

– Я и сам ничего не понимаю, – сказал Брандир. – И страшно мне.

– Как ты умеешь утешать! – воскликнула она. – Но, Брандир, друг мой: обрученной или необрученной, матерью или девой, мне не вынести этого страха. Победитель Рока ушел далеко на битву со своим роком, и как могу я оставаться здесь и ждать, пока придут о ней вести, добрые или дурные?! Этой ночью он, быть может, встретится с Драконом, и как мне пересидеть или перестоять эти часы?

– Не знаю я, – ответил он, – но как-нибудь должны пройти эти часы для тебя и для жен тех, что ушли с ним.

– Они пусть поступят так, как их сердца велят им! – воскликнула Ни́ниэль. – Что же до меня, то я должна идти. Не могут лежать долгие мили между мною и моим господином, когда он в опасности. Я сама пойду за вестями!

И черный страх вселили в Брандира ее слова, и он воскликнул:

– Ты не сделаешь этого, если только я смогу удержать тебя. Ибо так ты можешь порушить все дело. Долгие эти мили дадут нам время спастись, если случится дурное.

– Если случится дурное, ни к чему будет мне спасаться, – ответила она. – Мудрость твоя теперь тщетна, и ты не удержишь меня.

И вышла она к людям, что еще стояли на площади Эфеля, и воскликнула:

– Люди Бретиля! Не буду я ждать здесь. Если погибнет мой господин, погибнут и все наши надежды. Земля ваша и леса будут сожжены дотла, и все ваши дома сгорят, и никто, никто не спасется. Так что же мешкать? Я ухожу за вестями, как бы страшны они ни были. Те, кто думает так же, пусть идут со мной.

И многие захотели пойти с ней: жены Дорласа и Хунтора – потому что их возлюбленные ушли с Турамбаром; другие – из сочувствия к Ни́ниэли и желания помочь ей; и многие другие, которых любопытство манило к Дракону и которые в смелости своей или глупости, мало зная о зле, думали увидеть дела великие и славные. Ибо так велик стал для них Черный Меч, что лишь немногие думали, что и Глаурунгу под силу сразить его. И они вышли спешно большой толпой навстречу опасности, которой не понимали; и, идя без отдыха, наконец, приуставшие, они вышли к Нену Гирит чуть после того, как Турамбар ушел оттуда. Ночной холод хорошо отрезвляет буйные головы, и многие тут сами испугались своей поспешности; а когда услышали от разведчиков, оставшихся там, о том, как близко подошел Глаурунг, и об отчаянном замысле Турамбара, сердца их похолодели, и они не решились идти дальше. Иные вглядывались с тревогой в сторону Кабеда-эн-Арас, но не видели ничего и ничего не слышали, кроме неумолчного шума водопада. И Ни́ниэль села в стороне, и сильная дрожь охватила ее.

Когда ушли Ни́ниэль и те, что с ней, Брандир сказал тем, что остались:

– Смотрите, как я опозорен, и как отвергнуты все мои советы! Пусть Турамбар станет вашим господином по праву, раз уж он забрал всю мою власть. Ибо я отрекаюсь и от власти, и от народа. Пусть никто больше не ищет у меня ни совета, ни исцеления!

И Брандир сломал свой посох. Про себя же он подумал: "Ничего не осталось у меня, кроме любви к Ни́ниэли: потому, куда она пойдет, в мудрости или в безумии, туда и я должен идти. Ничего нельзя предвидеть в эти темные часы; но может ведь случиться, что и я смогу оградить ее от какого-нибудь зла, если буду рядом."

Поэтому он препоясался коротким мечом, что редко делал раньше, взял свою палку, вышел из ворот Эфеля быстро, как только мог, и захромал вослед остальным по долгой тропе к западному рубежу Бретиля.

Гибель Глаурунга

Наконец, когда глубокая ночь уже объяла землю, Турамбар и спутники его пришли к Кабеду-эн-Арас и обрадовались шуму воды; ибо, хоть и говорил он об опасности внизу, но скрывал все звуки. И Дорлас отвел их чуть в сторону к югу, и они спустились по обрыву к подножью скалы; но там остановились: много больших и малых камней лежало в реке, и между ними, скалясь и пенясь, бешено неслась вода.

– Это верный путь к погибели, – сказал Дорлас.

– Единственный это путь, к погибели ли или к победе, – сказал Турамбар, – и ожидание не сделает его легче. Так что идите за мной!

И он пошел первым и, умением ли и силой или же по везению, он перебрался через реку и обернулся посмотреть на идущего за ним. Темная тень выросла рядом с ним.

– Дорлас? – окликнул Турамбар.

– Нет, это я, – отозвался Хунтор. – Дорлас не переправился. Ведь человек может любить битву, но при этом многого бояться до смерти. Он сидит, должно быть, на берегу и дрожит от страха; и да падет на него позор за его слова, сказанные моему родичу.

Здесь Турамбар и Хунтор немного отдохнули, но скоро начали замерзать в ночи, ибо оба вымокли в воде, и стали пробираться вдоль реки на север к лежке Глаурунга. Там ущелье стало уже и темнее, и, пройдя еще немного, они увидели над собою отсвет, словно от дымного пламени, и услышали храп Великого Змея, спавшего своим чутким сном. Тогда стали они искать пути наверх, чтобы засесть под берегом; ибо вся надежда их была на то, чтобы подобраться к врагу под прикрытием берега. Но так мерзка была там вонь, что у них помутилось в голове, и они оступились и упали, ухватились за стволы деревьев и извергали из себя, позабыв в немощи своей про всякий страх, кроме страха упасть в пасть Тейглину.

И Турамбар сказал Хунтору:

– Попусту тратим мы силы. Ибо пока мы не узнаем точно, где будет переправляться Дракон, нам нет смысла подниматься.

– Но когда узнаем мы, – сказал Хунтор, – не будет у нас времени выбраться из ущелья.

– Верно, – согласился Турамбар. – Но где все наудачу, там на удачу и надо положиться.

Потому они остановились и ждали и из темного ущелья смотрели, как белая звезда пересекает узкую полоску неба; Турамбар задремал, и вся воля его во сне была отдана тому, чтобы держаться, хотя синевой затекли уже руки его, и отек грыз их, словно зубами.

И вдруг раздался великий грохот, и стены ущелья задрожали, ответив ему. Турамбар очнулся и сказал Хунтору:

– Он проснулся. Настал наш час. Рази глубже, ибо двоим сейчас разить за троих!

И тут Глаурунг напал на Бретиль; и все пошло точно так, как надеялся Турамбар. Ибо Дракон тяжело подполз к обрыву и не свернул в сторону, а приготовился перескочить через ущелье мощными передними лапами и подтянуть потом брюхо и хвост. Ужас пришел с ним; ибо он стал переправляться не прямо над ними, а чуть севернее, и им снизу показалась его огромная голова, черная против звезд; и пасть его была распахнута, и в ней было семь огненных языков. Дракон дохнул огнем, и все ущелье наполнилось красным светом, и черные тени побежали между скалами; деревья же перед ним увяли и вспыхнули, и камни полетели в воду. После этого дракон метнулся и ухватился за другой берег своими могучими когтями и начал подтягиваться вперед.

Тут настал черед смелости и скорости, ибо хотя Турамбар и Хунтор спаслись от огня, оказавшись в стороне от пути Глаурунга, им еще надо было добраться до него прежде, чем он переправится весь, не то погибла бы вся их надежда. Невзирая на опасность, Турамбар полез по обрыву вдоль реки под брюхо дракона; но там так свирепы были жар и вонь, что он оступился и упал бы, если бы Хунтор, шедший за ним, не отставая, не поймал его за руку и не удержал его.

– Великое сердце! – сказал Турамбар. – Счастливо выбрал я тебя в помощники себе!

Но не успел он сказать это, как большой камень сорвался сверху и ударил Хунтора в голову, и он упал в воду и так погиб; не последний доблестью в Доме Халет. И Турамбар воскликнул:

– Увы! Горе тому, кто идет в моей тени! Зачем только искал я помощи? Ибо вот ты один, о Победитель Рока, и ведь ты знал, что так и должно было быть. Бейся же теперь в одиночку!

И он собрал всю свою волю и всю ненависть к Дракону и его Хозяину, и, казалось, появилась в нем сила духа и тела, какой не знал он раньше; и он поднялся по обрыву с камня на камень и с корня на корень, пока не ухватился за тонкое деревце, что росло у самого края ущелья, и которое, хоть верхушка его и обгорела, корни держали крепко. И как только он укрепился на ветвях его, самое чрево Дракона оказалось над ним, прогнувшись от тяжести своей почти до самой головы Турамбара, пока Глаурунг подтягивал свое брюхо к голове. Бледным и морщинистым было брюхо его снизу и лоснилось от серой слизи, на которую налип всякий земляной сор; и смердело от него смертью. Турамбар выхватил Черный Меч Белега и ударил вверх со всей силой и всей ненавистью, и смертоносный клинок, длинный и жадный, ушел в брюхо дракона по самую рукоять.

Глаурунг, почуяв смертную боль, издал рев, от которого содрогнулись все окрестные леса, и те, что смотрели с Нена Гирит, разбежались в страхе. Турамбар был оглушен, словно ударом, и выпустил меч, и тот остался в брюхе Дракона. Ибо Глаурунг в судороге выгнулся всем своим раненым телом и перебросил его через ущелье, и на том берегу стал корчиться, воя, свиваясь в кольца и хлеща хвостом в предсмертных муках, разметав все вокруг себя на много шагов, и наконец лег там в дыму и разгроме, и все стихло.

Турамбар же висел, уцепившись за корень деревца, ошеломленный и едва живой. Но он собрал все силы, подтянулся, и полуспустился, полускатился к реке, и снова пустился в опасную переправу, ослепнув от брызг, ползя на четвереньках и цепляясь за камни, пока не выбрался на другой берег, и поднялся там, где они спускались. Так он вышел к месту, где умирал Дракон, и взглянул на своего поверженного врага без жалости, и был рад.

Там лежал Глаурунг с разинутой пастью; но все огни в нем выгорели, и гибельные глаза его были закрыты. Он вытянулся во всю длину и перекатился на бок, и рукоять Гуртанга торчала из брюха его. Взыграло сердце в Турамбаре, и, хотя Дракон еще дышал, решил Ту́рин вытащить свой меч, который, как ни ценил он его раньше, стал ему теперь дороже всех сокровищ Нарготронда. Сбылись слова, сказанные при ковке этого меча, что ничто, ни большое, ни малое, не будет жить, пораженное этим мечом.

И, взобравшись на своего врага, Ту́рин поставил ногу ему на брюхо, ухватился за рукоять Гуртанга и с силой потянул его. И, смеясь над словами Глаурунга в Нарготронде, воскликнул он:

– Привет тебе, Змей Моргота! Рад встрече с тобой! Умри же, и да возьмет тебя тьма! Так отомстил Ту́рин сын Ху́рина!

И он вытащил меч, а при этом из раны ударила струя черной крови и попала Ту́рину на руки, и яд обжег их так, что он громко закричал от боли. От этого очнулся Глаурунг и открыл свои гибельные глаза и посмотрел на Турамбара с такой злобой, что тому показалось, будто стрела поразила его; и от этого взгляда и жгучей боли в руках он лишился чувств и упал, словно мертвый, рядом с Драконом на свой меч.

Рев Глаурунга донесся до людей у Нена Гирит, и они исполнились ужаса; а когда смотревшие вдаль увидели великое пожарище и разрушение, которое дракон учинил в предсмертных корчах, они подумали, что тот втаптывает в землю и испепеляет тех, кто напал на него. Пожалели они тогда, что так мало миль между ними и драконом; но не решились уйти с возвышения, на котором стояли, ибо помнили слова Турамбара, что если Глаурунг победит, то сперва двинется в Эфель Брандир. Поэтому они в страхе ждали его приближения, и никому не достало смелости спуститься и разузнать все на месте битвы. А Ни́ниэль сидела неподвижно, лишь дрожала, и не могла утишить свою дрожь; ибо когда услышала она голос Глаурунга, сердце ее обмерло, и она почувствовала, как тьма снова овладевает ею.

Так нашел ее Брандир. Ибо он наконец пришел к мосту через Келеброс, усталый и медлительный; весь этот долгий путь он проделал, опираясь на палку, а было того пути от его дома не меньше пяти лиг. Страх за Ни́ниэль гнал его, и то, что услышал он, не оказалось хуже того, чего он ожидал.

– Дракон перебрался через реку, – сказали ему люди, – а Черный Меч наверняка погиб, и те, что пошли с ним.

Брандир подошел к Ни́ниэли и догадался о ее немощи, и обратился к ней; про себя же подумал он: "Черный Меч погиб, а Ни́ниэль жива." И содрогнулся он, ибо вдруг холодом повеяло от вод Нена Гирит; и он укутал Ни́ниэль своим плащом. Но он не нашел, что сказать; а она не говорила ни слова.

Время шло, а Брандир все стоял молча рядом с ней, вглядываясь во тьму и вслушиваясь; но не видел он ничего и ничего не слышал, кроме шума Нена Гирит, и подумал он: "Наверняка уже Глаурунг ушел и вступил в Бретиль." Но народ свой он больше не жалел, глупцов, отвергнувших его советы и оскорбивших его. "Пусть Дракон идет на Амон Обель, и у меня будет время уйти и увести Ни́ниэль." Куда же, он не знал, ибо никогда не покидал он Бретиля.

Наконец, он нагнулся и тронул Ни́ниэль за руку, сказав ей:

– Время идет, Ни́ниэль! Идем! Пора идти. Если позволишь, я поведу тебя.

И она молча встала и взяла его за руку, и они перешли мост и пошли по тропе к Переправам Тейглина. Те же, что видели их тенями во мраке, не знали, кто они, и не обратили внимания. А когда прошли они немного в тишине меж деревьев, из-за Амона Обель встала луна, и лес наполнился серебряным светом. Тогда Ни́ниэль остановилась и спросила Брандира:

– Это ли наш путь?

– А где наш путь? – переспросил он. – Все наши надежды в Бретиле пали. Нет у нас пути, кроме как спасаться от Дракона и бежать от него прочь, пока есть еще время.

Ни́ниэль посмотрела на него удивленно и спросила:

– Разве ты не обещал проводить меня к нему? Или ты меня обманываешь? Черный Меч был моим возлюбленным и мужем моим, и только его искать иду я. Что еще ты мог подумать? Теперь же поступай, как знаешь, а мне надо спешить.

И пока Брандир стоял, ошеломленный, она двинулась прочь от него; и он позвал ее, крича:

– Подожди, Ни́ниэль! Не ходи одна! Ты не знаешь, что найдешь. Я пойду с тобой!

Но она не послушала его и пошла так быстро, словно кровь ее, до того замерзшая, загорелась; и хотя он спешил за ней, пока мог, она скоро скрылась из его глаз. Тогда он проклял свою судьбу и свое увечье; но не повернул назад.

Белая луна стояла в небе, и была она почти полной, и когда Ни́ниэль спустилась со взгорья к берегам реки, ей показалось, что она узнает их, и она испугалась. Ибо она вышла к Переправам Тейглина, и перед ней встал Хауд-эн-Эллет, на котором лежала черная тень; великим ужасом веяло от кургана.

И она с криком отвернулась и побежала на юг вдоль реки, потеряв на бегу плащ, словно сорвав с себя тьму, окутавшую ее; а под плащом она была одета в белое и засветилась под луной, мелькая меж деревьев. Так Брандир со склона горы увидел ее и пошел наперерез ей; и по счастью он нашел узкую тропку, которой шел Турамбар, а эта тропа была удобнее для ходьбы и вела прямо на юг к реке, и Брандир снова гнался по пятам Ни́ниэли. Но сколько он ни звал, она не слышала его или не слушала, и скоро вновь ушла вперед; и так они подошли к лесу возле Кабеда-эн-Арас и к месту смерти Глаурунга.

Луна плыла на юге в безоблачном небе, и свет ее был холоден и ясен. Подойдя к краю прогалины, разметенной Глаурунгом, Ни́ниэль увидела его, подставившего серое брюхо лунному свету; рядом же с ним лежал человек. Тогда, забыв весь страх, Ни́ниэль выбежала на середину дымящейся гари и подошла к Турамбару. Он лежал на боку, и меч его лежал под ним, и лицо его было бледно, как смерть, в свете луны. Она пала на него, рыдая, и целовала его; и ей показалось, что он чуть дышит, но она подумала, что это лживая надежда обманывает ее, ибо был он холоден и не шевелился и не отвечал ей. Лаская его, она увидела, что рука его почернела, словно обожженная, и она омыла ее слезами и перевязала, оторвав полосу своей одежды. Но он не двигался, и она поцеловала его и воскликнула в голос:

– Турамбар, Турамбар, вернись! Услышь меня! Проснись! Я Ни́ниэль. Дракон мертв, мертв, и я одна рядом с тобой.

Но он ничего не отвечал. Брандир услышал ее крик, ибо вышел на край прогалины; но, едва шагнув к Ни́ниэли, он замер и застыл неподвижно. Ибо от голоса Ни́ниэли Глаурунг очнулся в последний раз и содрогнулся; и приоткрыл гибельные глаза свои, и луна сверкнула в них; и прошипел он, задыхаясь:

– Привет тебе, Ниэнор дочь Ху́рина. Вот и встретились мы напоследок. Ныне узнай его: разящий во мраке, коварный враг, неверный друг и проклятие рода своего, Ту́рин сын Ху́рина! А худшее из дел его ты носишь под сердцем!

И Ниэнор села на землю, словно пораженная громом; Глаурунг же умер; и с его смертью завеса злодейских чар его спала с нее, и прояснилась ее память от дня до дня, и не забыла она ничего, что случилось с ней с той поры, как легла она на Хауд-эн-Эллет. И она содрогнулась от ужаса и мучений. Брандир же, услышавший это, ошеломленный, оперся без сил о дерево.

Вдруг Ниэнор поднялась на ноги, встала, бледная, словно призрак, под луной, и, взглянув на Ту́рина, воскликнула:

– Прощай, о дважды возлюбленный! А Ту́рин Турамбар туру́н' амбартанен: победитель рока, роком побежденный! О, счастье умереть!

И, обезумев от горя и ужаса, овладевших ею, она бросилась прочь оттуда; а Брандир снова захромал ей вслед, крича:

– Подожди! Подожди, Ни́ниэль!

Она остановилась на мгновение, оглянувшись и посмотрев на него безумными глазами.

– Подождать? – переспросила она. – Ждать? Всегда ты советовал ждать. Если бы я послушалась! Теперь же поздно. Нечего мне больше ждать в Средиземье.

И она шагнула прочь от него. Быстро вышла она на обрыв Кабеда-эн-Арас, встала там, глядя на шумные воды, и воскликнула:

– Воды, воды! Примите Ни́ниэль Ниэнор дочь Ху́рина; Плач, Скорбь, дочь Морвен! Примите меня и унесите в Море!

С этими словами она бросилась с обрыва: белая молния метнулась в черное ущелье, и крик пропал в гуле реки.

Воды Тейглина текут и поныне, но нет больше Кабеда-эн-Арас: Кабедом Наэрамарт нарекли его люди с той поры; ибо ни одна лань больше не перепрыгнет его и все живое его сторонится и ни один человек не выйдет на его берег. Последним взглянул во мрак его Брандир сын Хандира; и отвернулся в ужасе, ибо сердце его разрывалось, и хотя ненавидел он теперь свою жизнь, он не смог принять ту смерть, какую желал. И обратился он мыслью к Ту́рину Турамбару и воскликнул:

– Ненавижу я тебя или жалею? Но ты мертв. Нет тебе моей благодарности, отнявшему все, что было у меня, и все, что я любил. Но мой народ в долгу перед тобой. Подобает, чтобы от меня они узнали об этом.

И он захромал обратно к Нену Гирит, обойдя стороной Дракона и содрогнувшись; и, поднявшись снова по той тропе, он наткнулся на человека, что выглядывал из-за деревьев и скрылся, увидев его. Но в свете заходящей луны Брандир узнал его.

– А, Дорлас! – воскликнул он. – Какие новости расскажешь? Как ты уцелел? И что с родичем моим?

– Не знаю я, – тихо ответил Дорлас.

– Но странно это! – сказал Брандир.

– Если хочешь знать, – ответил Дорлас, – Черный Меч хотел, чтобы мы вброд перешли Тейглин в темноте. Странно ли, что я не смог этого? Я лучше обращаюсь с топором, чем иные, но на ногах у меня нет перепонок.

– Значит, без тебя они подобрались к Дракону? – спросил Брандир. – Но что же, когда он переправился? Ты должен был хотя бы быть поблизости и видеть, что произошло.

Дорлас же не отвечал и лишь смотрел на Брандира с ненавистью. И Брандир понял вдруг, что этот человек бросил своих спутников и со стыда бежал в лес.

– Позор тебе, Дорлас! – сказал он. – В тебе корень нашего зла: ты подначивал Черного Меча, ты навлек на нас Дракона, ты опозорил меня, ты смерти предал Хунтора, а сам трусливо прячешься в лесу! – И пока Брандир говорил это, ему подумалось о другом, и он сказал в великом гневе: – Почему тебе было не известить всех обо всем? Это наименьшее, что ты мог. Сделай ты это, Госпожа Ни́ниэль не пошла бы за вестями сама. Не увидела бы она Дракона. Осталась бы она жива. Дорлас, я ненавижу тебя!

– Придержи свою ненависть! – сказал Дорлас. – Проку нет в ней, как и во всех твоих советах. Если бы не я, орки давно бы повесили тебя, как пугало, в твоем же саду. Звание труса оставь себе!

И с этими словами, взбешенный стыдом своим и позором, Дорлас ударил Брандира по голове огромным своим кулаком – и простился с жизнью с изумлением в глазах: ибо Брандир выхватил меч и нанес ему смертельный удар. Некоторое время стоял Брандир, дрожа, и было ему дурно от вида крови; отшвырнув свой меч, он повернулся и пошел дальше, опираясь на палку.

Когда Брандир пришел к Нену Гирит, бледная луна уже села, и ночь кончалась; утро занималось на востоке. Люди, собравшиеся у моста, увидели его серой рассветной тенью, и иные окликнули его:

– Где ты был? Ты видел ее? Госпожа Ни́ниэль ушла.

– Да, ушла она, – отвечал он. – Ушла и не вернется более. Я же пришел известить вас. Слушайте, люди Бретиля, и скажите, слышали ли вы подобное тому, что я расскажу? Дракон мертв, и мертв рядом с ним Турамбар. И это добрые вести: да, обе вести добрые.

Люди зароптали, дивясь его словам, и иные сказали, что он безумен; но Брандир воскликнул:

– Дослушайте же до конца! Ни́ниэль тоже мертва, Ни́ниэль прекрасная, которую вы любили, которую я любил больше всего на свете. Она бросилась с обрыва Прыжка Лани, и пасть Тейглина поглотила ее. Ушла она, бежала от света дня. Ибо вот что узнала она перед гибелью: Ху́рина дети были они оба, сестра и брат. Мормегилем звали его, Турамбаром он назвался, скрыв прошлое свое: Ту́рин сын Ху́рина. Ни́ниэлью мы назвали ее, не зная прошлого ее: Ниэнор была она, дочь Ху́рина. В Бретиль привел их мрачный их рок. Здесь он и свершился, и никогда земля эта не избавится от скорби. Не зовите её больше ни Бретилем, ни страной Халетрима, но Сарх Ниа Хи̂н Ху́рин, Могилой Детей Ху́рина!

И, не поняв еще, какая беда случилась, люди заплакали, и иные сказали:

– Есть могила в Тейглине для Ни́ниэли любимой, должна быть могила и для Турамбара, доблестнейшего из людей. Не должен наш избавитель лежать под открытым небом. Идемте к нему!

Смерть Ту́рина

Едва погибла Ни́ниэль, как Ту́рин очнулся; показалось ему, что из черного мрака издалека донесся к нему ее зов; а едва Глаурунг умер, как черное забытье спало с Ту́рина, и он еще раз глубоко вздохнул и заснул сном великой усталости. Но перед рассветом похолодало, и Ту́рин заворочался во сне: рукоять Гуртанга впилась ему в тело, и он внезапно проснулся. Ночь уходила, в воздухе веяло утром; и он вскочил на ноги, вспомнив свою победу, и почувствовал жжение яда в руке. Он поднял руку, посмотрел на нее и удивился. Ибо она была перевязана влажной полоской белой ткани, и стало ей легче; и сказал Ту́рин себе:

– Кто это перевязал меня и оставил на холоде посреди гари и драконьей вони? Что за странные дела случились здесь?

Он позвал громко, но никто не ответил. Черно и страшно было вокруг него, и пахло смертью. Ту́рин нагнулся и поднял свой меч, и он был цел, и сияние лезвий его не потускнело.

– Мерзостен яд Глаурунга, – сказал Ту́рин, – но ты, Гуртанг, сильнее меня! Любую кровь ты пьешь. Твоя это победа. Но пойдем! Мне нужна помощь. Тело мое устало, и холод в моих костях.

И он повернулся спиной к Глаурунгу и оставил его догнивать; но когда пошел он оттуда, каждый шаг давался ему все труднее и труднее, и подумал он: "У Нена Гирит, может быть, я найду кого-нибудь из разведчиков, что ждут меня. Быть бы мне поскорее в доме моем и ощутить нежные руки Ни́ниэли и доброе умение Брандира!" И так наконец, устало опираясь на Гуртанг, в сером свете начала дня он вышел к Нену Гирит, и не успели люди отправиться искать его мертвое тело, как сам он встал перед людьми.

Они же отпрянули в страхе, решив, что это неупокоенный дух его, и женщины закричали и закрыли глаза руками. Он же сказал:

– Нет, не плачьте, но радуйтесь! Смотрите! Разве я не жив? И разве не убил я Дракона, которого вы боялись?

Тогда они повернулись к Брандиру и закричали на него:

– Глупец ты с твоими лживыми сказками; сказал, что лежит он мертвый! Не говорили ли мы, что ты сошел с ума?

Брандир же онемел от неожиданности и смотрел на Ту́рина со страхом в глазах и не мог вымолвить ни слова.

Ту́рин же сказал ему:

– Так значит, это ты был там и перевязал руку мне? Спасибо тебе. Но слабеет твое умение, если не можешь ты уже отличить бесчувственного от мертвого, – И повернулся Ту́рин к людям. – Не смейте так говорить о нем, глупцы вы все. Кто из вас поступил лучше? Ему хватило смелости прийти на поле битвы, пока вы сидели здесь и рыдали! Теперь же пойдем, сын Хандира! Многое еще хочу узнать я. Зачем ты здесь и все твои люди, которых оставил в Эфеле? Когда я ушел на смерть за вас, неужели нельзя было послушаться меня? И где Ни́ниэль? Могу ли я надеяться, что хоть ее вы не привели с собой, но что она там, где я оставил ее, в моем доме, и верные люди охраняют ее?

И когда никто не ответил ему, повторил он громче:

– Так где Ни́ниэль? Ее первой хотел бы я увидеть; и ей первой расскажу я о делах этой ночи.

Но они отвернули лица, и Брандир сказал наконец:

– Ни́ниэли нет здесь.

– Ну, так хорошо, – сказал Ту́рин. – Тогда пойду я домой. Нет ли здесь коня для меня? А лучше были бы носилки. Я ослаб от трудов своих.

– Нет, нет! – воскликнул Брандир горько. – Пуст твой дом. Нет Ни́ниэли там. Она умерла!

Одна же из женщин – жена Дорласа, не любившая Брандира – закричала пронзительно:

– Не слушай его, господин! Он безумен! Он пришел, крича, что ты мертв, и назвал это доброй вестью. Но ты жив. Так почему верить его словам о Ни́ниэли – что она умерла, и другим, еще хуже?

И Ту́рин подошел к Брандиру.

– Так моя смерть – это добрая весть? – спросил он. – Да, ты вечно удерживал Ни́ниэль от меня, я знаю это. Теперь она умерла, говоришь ты? И еще хуже? Какую еще ложь замыслил ты в злодействе своем, Колченог? Не решил ли ты погубить нас гнусным наветом, раз никаким другим оружием ты не владеешь?

И гнев изгнал жалость из сердца Брандира, и воскликнул он:

– Я безумен? Нет, ты безумен, Черный Меч черного рока! И все эти люди выжили из ума. Я не лгу! Ни́ниэль умерла, умерла, умерла! Поищи ее в Тейглине!

Ту́рин замер, оледенев.

– Откуда ты знаешь? – спросил он тихо. – Чем оправдаешься ты?

– Знаю, потому что видел, как она бросилась с обрыва, – ответил Брандир. – Но оправдываться придется тебе. От тебя бежала она, и в Кабед-эн-Арас бросилась, чтобы никогда не видеть тебя больше. Ни́ниэль! Ни́ниэль? Нет, Ниэнор дочь Ху́рина!

Ту́рин схватил и встряхнул Брандира; ибо в словах его послышалась ему грозная поступь рока, одолевающего его; но в страхе и ярости сердце его отринуло эту мысль, словно смертельно раненый зверь, что перед смертью разит все, что вокруг него.

– Да, я Ту́рин сын Ху́рина! – воскликнул он. – Об этом ты догадался. Но ничего не знаешь ты о Ниэнор, сестре моей. Ничего! Она живет в Сокрытом Королевстве, и она в безопасности. Это твой порочный ум измыслил эту ложь, чтобы лишить рассудка мою жену, а теперь и меня. Ты, хромой злодей – ты решил затравить нас до смерти?

Брандир же сбросил его руки.

– Не тронь меня! – сказал он. – Прекрати злословить. Та, которую ты называешь своей женой, пришла к тебе и перевязала тебя, а ты не отзывался на зов ее. Но другой отозвался за тебя. Глаурунг Дракон, который, думаю, и поразил вас своими чарами. Так сказал он перед смертью: "Ниэнор дочь Ху́рина, вот твой брат: коварный враг, неверный друг и проклятие рода своего, Ту́рин сын Ху́рина!" – тут вдруг горестный смех охватил Брандира, и сказал он сквозь этот смех, – На смертном ложе люди не лгут, так говорят. И драконы, видно, тоже! Ту́рин сын Ху́рина, проклятье своего рода и всех, кто принимает тебя!

Тогда Ту́рин схватил Гуртанг, и гибельный свет сверкнул в глазах его.

– А что же сказать о тебе, Колченог? – промолвил он медленно. – Кто тайно за моей спиной выдал ей мое истинное имя? Кто привел ее под злодейство Дракона? Кто стоял рядом и позволил ей умереть? Кто потом быстрее всех пришел сюда и поведал обо всем этом? И кто теперь злорадствует надо мной? Не лгут люди на смертном ложе? Так отвечай же быстро!

И Брандир, увидев в лице Ту́рина смерть свою, выпрямился и не дрогнул, хотя не было у него в руках оружия, кроме палки; и сказал он:

– Долго рассказывать, как все было, а я устал от тебя. Но ты оболгал меня, сын Ху́рина. Тебя оболгал ли Глаурунг? Если ты убьешь меня, все увидят, что нет. А я смерти не боюсь, ибо тогда я отправлюсь искать Ни́ниэль, которую любил, и может быть, найду ее за Морем вновь.

– Искать Ни́ниэль? – воскликнул Ту́рин. – Нет, Глаурунга ты найдешь, твоего племени он. Со Змеем будешь ты спать, сожителем души твоей, и гнить в одном мраке!

И взмахнул Ту́рин Гуртангом, и ударил Брандира, и поразил его насмерть. Люди же отвернули глаза от этого и, когда Ту́рин пошел прочь с Нена Гирит, бросились от него прочь в страхе.

Ту́рин же, словно безумный, пошел через лес, то проклиная Средиземье и всю жизнь Людей, то призывая Ни́ниэль. Когда же наконец горестное безумие оставило его, он сел и обдумал все свои дела и вспомнил свои слова: "Она живет в Сокрытом Королевстве, и она в безопасности." И подумал он, что теперь, хоть жизнь его и порушена, он должен пойти туда; ибо вся ложь Глаурунга отводила его от той страны. Потому он пошел к Переправам Тейглина и, проходя мимо Хауда-эн-Эллет, воскликнул:

– Горько заплатил я, о Финдуилас, за то, что послушался Дракона! Дай же совета мне!

И не успел он сказать это, как увидел на Переправе двенадцать охотников при оружии, и были то эльфы; и когда подошли они ближе, узнал он одного, ибо это был Маблунг, главный охотник Тингола. И Маблунг приветствовал его, воскликнув:

– Ту́рин! Наконец-то мы встретились! Я искал тебя и рад видеть живым, хоть годы тяжко прошлись по тебе.

– Тяжко! – повторил Ту́рин. – Да, как поступь Моргота. Но если ты рад видеть меня, ты – последний в Средиземье. Отчего же так?

– Потому что ты был в почете среди нас; – ответил Маблуг, – и хотя во многих опасностях ты уцелел, я боялся за тебя в этот раз. Я видел, как вышел Глаурунг, и думал, что он сделал свое черное дело и возвращается к своему Хозяину. Но он повернул на Бретиль, и тогда же я узнал от путешествовавших по той стране, что Черный Меч Нарготронда объявился здесь снова, и орки боятся границ этой земли, как смерти. И я встревожился и сказал себе: "Увы! Глаурунг пошел туда, куда не смеют ходить его орки – искать Ту́рина. Так помчусь же и я туда быстро, как только смогу, предупредить его и помочь ему."

– Быстро, но не слишком, – сказал Ту́рин. – Глаурунг мертв.

Эльфы посмотрели на него с изумлением и воскликнули:

– Ты убил Великого Змея! Вовеки славно будет твое имя меж эльфами и людьми!

– Мне все равно, – ответил Ту́рин, – ибо мое сердце убито также. Но раз уж ты прибыл из Дориата, расскажи мне вести о моей семье. Ибо в Дор-Ло́мине мне сказали, что они бежали в Сокрытое Королевство.

Эльфы не отвечали, и наконец Маблунг промолвил:

– Так они и сделали за год до прихода Дракона. Но сейчас, увы, нет их там.

Сердце Ту́рина замерло, услышав вновь поступь рока, который травит его до конца.

– Говори же! – крикнул он. – Говори быстрее!

– Они ушли в глушь искать тебя, – сказал Маблунг. – Было это наперекор всем советам; но они пошли в Нарготронд, когда стало известно, что ты – Черный Меч; и Глаурунг вышел и рассеял их охрану. Морвен никто не видел с того дня. На Ниэнор же пали чары немоты, и она бежала на север в леса, словно дикая лань, и потерялась.

И к изумлению эльфов Ту́рин рассмеялся громко и горько.

– Какова шутка! – воскликнул он. – О прекрасная Ниэнор! Так она бежала из Дориата к Дракону, а от Дракона – ко мне! Каков подарок судьбы! Была она смугла, как лесная ягода, черны были ее волосы; маленькая и стройная, словно эльфенок – кто бы не узнал ее?

И Маблунг, изумленный, возразил:

– Ошибаешься ты! Не такова была сестра твоя. Была она высока, и глаза ее были голубые, а волосы золотые, точь-в-точь подобие отца ее Ху́рина. Ты не мог не узнать ее!

– Не мог? Не мог, Маблунг? – крикнул Ту́рин. – Почему же? Ведь смотри, я слеп! Разве ты не знал? Слеп, слеп и с детства брожу на ощупь в потемках Моргота! Оставь же меня! Уходи прочь! Возвращайся в Дориат, и да выстудит его зима! Проклятие Менегроту! И проклятие твоему делу. Вот этого только и не хватало. Теперь настает ночь!

И он бросился бежать от них, как ветер, и они были удивлены и испуганы. Маблунг же сказал:

– Странное и ужасное что-то случилось, чего мы не знаем. Идемте же за ним и поможем ему, если сможем: ибо он безумен и он в опасности.

Ту́рин же намного опередил их и пришел на Кабед-эн-Арас и встал там; и услышал рокот воды и увидел, что все деревья вокруг высохли, и серая листва скорбно опала с них, словно зима пришла в начале лета.

– Кабед-эн-Арас, Кабед Наэрамарт! – воскликнул он. – Не опорочу я вод твоих, омывших Ни́ниэль. Ибо все дела мои были черны, а последнее – хуже всех.

И вынул он меч свой и сказал:

– Привет тебе, Гуртанг, железо смерти; один ты остался теперь у меня! Ты же какой знаешь закон и какого господина, кроме руки, что держит тебя? Ни от чьей крови не откажешься ты. Примешь ли ты Ту́рина Турамбара? Убьешь ли меня быстро?

И с клинка зазвенел холодный голос в ответ:

– Да, изопью я твоей крови, чтобы забыть кровь Белега, моего хозяина, и кровь Брандира, убитого безвинно. Я убью тебя быстро.

Ту́рин упер рукоять в землю и бросился на острие Гуртанга, и черный клинок принял его жизнь.

Маблунг же выбежал и увидел огромную тушу мертвого Глаурунга и нашел Ту́рина и горевал, вспоминая Ху́рина, каким знал его на Нирнаэте Арноэдиад, и ужасную судьбу рода его. И эльфы встали рядом, и пришли люди с Нена Гирит посмотреть на Дракона, и когда увидели, как окончил жизнь Ту́рин Турамбар, заплакали они; и эльфы, поняв наконец смысл слов его, были поражены горем. И Маблунг сказал горько:

– И я вовлечен в судьбу Детей Ху́рина, и так словами своими убил того, кого любил.

И они подняли Ту́рина и увидели, что меч его сломался пополам. Так погибло последнее, что у него было.

Трудом многих рук собрали они лес, и навалили его в кучу, и устроили великий костер, и сожгли тело Дракона, пока от него не остался лишь черный пепел, а кости рассыпались в пыль, и навсегда осталось то место голым и ровным. Ту́рина же схоронили в высоком кургане там, где пал он, и обломки Гуртанга схоронили вместе с ним. И когда все было кончено, и певцы эльфов и людей оплакали его, спев о доблести Турамбара и о красоте Ни́ниэли, туда доставили большой серый камень и установили на вершине кургана; и на нем эльфы высекли дориатскими рунами:

а ниже написали еще:

Но ее не было там, и никто вовеки не узнал, куда холодные воды Тейглина унесли ее.

Так кончается Сказание о Детях Ху́рина, самое долгое из всех преданий Белерианда.

(i) Северяне и кибитники

Хроника о Кирионе и Эорле начинается лишь с первой встречи Кириона, Наместника Гондора, и Эорла, Предводителя Э́отэ́ода, после Битвы на Поле Келебранта, в которой Гондор разбил своих врагов. Но и в Рохане, и в Гондоре бытовали легенды и предания о великом походе Рохиррима с Севера, по которым и были составлены рассказы, позже появившиеся в Хрониках вместе с другими, касающимися Э́отэ́ода. Здесь они изложены вместе в краткой хроникальной форме.

Название Э́отэ́од впервые стало известно во дни гондорского Короля Калимехтара, скончавшегося в г. 1936 Третьей Эпохи, когда так звался малый народ, живший в Андуинских Долинах между Карроком и Ирисными Низинами, большей частью на западном берегу реки. То были последние из северян, некогда многочисленного и могучего объединения народов, живших на обширных равнинах между Лихолесьем и рекой Бегущей – великих коневодов и наездников, славившихся ловкостью и выносливостью – хотя поселения их находились на опушках Леса, особенно в Восточном Уступе, который образовался в большой степени из-за их вырубок леса.

Эти северяне были потомки того же племени людей, что и те, которые в Первую Эпоху ушли на Запад Средиземья и стали союзниками Эльдара в его войнах с Морготом. Таким образом, они были дальними сородичами Ду́нэдайна и ну́мено́рцев, и между ними и народом Гондора была тесная дружба. Они были передним оборонным рубежом Гондора, защищавшим от нашествий его северную и восточную границы; но короли Гондора не понимали этого в полной мере, пока рубеж этот не был ослаблен и, наконец, уничтожен. Упадок р'ованионских северян начался с Великим Мором, что явился к ним зимой 1635 года и скоро перекинулся также на Гондор. В Гондоре смертность была велика, особенно среди горожан. В Р'ованионе же она была еще выше, поскольку, хотя его жители и селились в основном на открытых местах, не строя крупных городищ, Мор пришел к ним холодной зимой, когда кони и люди укрывались от морозов вместе – низкие деревянные дома р'ованионцев были объединены с конюшнями; кроме того, р'ованионцы были мало сведущи во врачевании и ле́карстве, еще изрядно помнимых в Гондоре от мудрости Ну́мено́ра. Говорится, что когда Мор прошел, полегло более половины жителей Р'ованиона и более половины всех их коней.

Оправлялись они медленно; но слабость их долгое время не подвергалась испытанию. Несомненно, народы, жившие дальше к востоку, пострадали не менее, и поэтому враги в то время наседали на Гондор больше с юга и из-за южного моря. Но когда началось нашествие кибитников, вовлекшее Гондор в войны, продлившиеся почти сто лет, именно северяне приняли тяжесть первых ударов. Король Нармакил II вывел на север в равнины перед Лихолесьем большое войско, собрав также и всех, кого смог, из рассеянных остатков северян; но он потерпел поражение и сам пал в бою. Уцелевшая часть его армии отступила через Дагорлад в Итилиэн, и Гондор потерял все свои земли к востоку от Андуина, кроме Итилиэна.

Что до северян, то одни, как говорят, бежали за Келдуин, Бегущую, и смешались с родственным им народом Дэйла под Эребором, иные укрылись в Гондоре, а остальных собрал Мархвини сын Мархари, павшего в арьергарде в Битве на Равнинах. Эти, пройдя между Лихолесьем и Андуином на север, осели в Андуинских Долинах, где к ним присоединилось множество беженцев, ушедших через Лес. Таково было начало Э́отэ́ода, хотя в Гондоре долгие годы ничего не знали обо всем этом. Большинство же северян было обращено в рабство, а их земли заняли кибитники.

Но спустя некоторое время Король Калимехтар, сын Нармакила II, избавившись от других напастей, решил отомстить за поражение в Битве на Равнинах. К нему от Мархвини прискакали гонцы, предупредившие его, что кибитники собираются в набег на Каленардон через Отмели; они также сказали, что северяне-рабы готовят бунт и восстанут, когда кибитники выйдут на войну. Поэтому Калимехтар, как только смог, выступил из Итилиэна с войском, следя за тем, чтобы его приближение было хорошо заметно врагу. Кибитники выставили всю силу, какую только смогли выставить, и Калимехтар принялся отступать перед ними, уводя их от их стойбищ. Битва произошла при Дагорладе, и исход ее долго не мог определиться. Но в самый разгар сражения всадники, высланные Калимехтаром через оголенные противником Отмели, соединившись с огромным Э́оредом во главе с Мархвини, ударили кибитникам во фланг и с тыла. Победа Гондора была сокрушительной – но, как оказалось, не решающей. Когда враг был разбит и в беспорядке скоро бежал на север к своим стойбищам, Калимехтар мудро не стал преследовать их. Кибитники оставили истлевать на Дагорладе около трети своего воинства, смешав их останки со останками павших в прежних, более доблестных битвах. Всадники же Мархвини догнали отступающих и наносили им огромный урон на всем их долгом пути через равнины, пока вдали не показалось Лихолесье. Там всадники оставили их, дразня: "Бегите на восток, а не на север, Сауроново племя! Смотрите, вон горят дома, что вы отняли у нас!" Ибо вдали поднималось множество дымов.

Восстание, устроенное Мархвини, совершилось; вышедшие из леса отчаянные люди взбунтовали рабов, и тем вместе с ними удалось сжечь многие жилища кибитников, их склады и укрепленные лагеря из повозок. Большинство восставших при этом погибло; ибо они были плохо вооружены, а враг не оставил свои дома без охраны: юношам и старикам помогали молодые женщины, которые в этом народе также учились владеть оружием и яростно сражались, защищая свои дома и своих детей. Так Мархвини пришлось в конце концов отступить в свою страну за Андуин, и северяне его племени никогда больше не вернулись в свои старые дома. Калимехтар ушел в Гондор, который некоторое время (с 1899 по 1944) отдыхал от войн, пока не случилось нападение, едва не прервавшее ветвь гондорских королей.

Несмотря на такой исход, союз Калимехтара и Мархвини не был напрасен. Если бы тогда сила р'ованионских кибитников не была сломлена, нападение повторилось бы снова, с большей силой, и Гондор мог бы пасть. Но вящая польза от этого союза была в будущем, которого никто не мог тогда провидеть: он породил два великих походах Рохиррима на помощь Гондору – приход Эорла на Поле Келебранта и рога Короля Тéодена над Пеленнором, без которых и возвращение Короля было бы напрасным.

Тем временем кибитники зализывали раны и замышляли месть. За пределами досягаемости войск Гондора, в землях к востоку от Моря Р'у̂н, откуда до Короля не доходили никакие вести, множились и расселялись соплеменники этого народа, жаждавшие завоеваний и добычи и полные ненависти к Гондору, стоящему у них на пути. Однако они долго не трогались с места. С одной стороны, их страшила мощь Гондора; не зная ничего о том, что к западу от Андуина, они считали, что гондорские пределы куда обширнее и многолюднее, чем это было тогда на деле. С другой стороны, восточные кибитники продвинулись на юг, за Мордор, и столкнулись с народами Кханда и их соседями дальше к югу. Лишь со временем между врагами Гондора установились союз и единение, и было подготовлено нападение, которое должно было произойти одновременно с севера и с юга.

Конечно же, в Гондоре об этих замыслах было известно мало или совсем ничего. То, что рассказывается здесь, выведено из происшедших много позже событий историками, которые уже понимали, что и ненависть к Гондору, и союз его врагов для совместных действий, к которым у них самих не хватило бы ни воли, ни мудрости, были вызваны происками Саурона. Однако Фортвини, сын Мархвини, предупреждал короля Ондохера, наследовавшего своему отцу Калимехтару в году 1936, что кибитники Р'ованиона оправляются от слабости и страха и что он подозревает о притоке к ним свежих сил с Востока, ибо его сильно тревожат набеги на южную окраину его земли, которые производятся как из-за Реки, так и через Проужины Леса. Гондор же тогда не мог сделать ничего, кроме как поднять и начать обучать войско такой величины, какое только возможно было собрать и выставить. Поэтому, когда нападение случилось, оно не застало Гондор врасплох, но сил оказалось меньше, чем требовалось.

Ондохер знал, что враги с юга готовятся к войне, и у него достало мудрости разделить свои силы на северную и южную армию. Последняя была меньше, потому что и опасность с той стороны считалась меньшей. Этой армией командовал Эарнил, член Королевского Дома, потомок короля Телумехтара, отца Нармакила II. Опорная крепость его была в Пеларгире. Северную армию возглавил сам король Ондохер. Обычай Гондора всегда разрешал Королю при желании самому вести свое войско в решающую битву, если тот оставлял наследника с неоспоримым правом на трон. Ондохер обладал воинственным нравом, воины любили и ценили его; у него было два сына, оба достаточно взрослые для ратного дела: Артамир, старший, и Фарамир, на три года младше.

Известия о выступлении врага достигли Пеларгира на девятый день кермиэ 1944 года. Эарнил уже выстроил свои силы: он с половиной войска пересек Андуин и, умышленно оставив Поросские Броды незащищенными, встал лагерем в сорока милях к северу в Южном Итилиэне. Король Ондохер решил провести свое войско через Итилиэн и развернуть его на Дагорладе, в месте, зловещем для всех врагов Гондора. (В то время укрепления вдоль Андуина к северу от Сарна Гебир, выстроенные Нармакилом I, чтобы предотвратить всякую попытку врага переправиться через реку у Отмелей, еще чинились и отстраивались умелыми воинами из Каленардона.) Но известия о нападении с севера достигли Ондохера только утром двенадцатого дня кермиэ, когда враг уже подтянул свои силы, тогда как армия Гондора двигалась медленнее, чем шла бы, если бы Ондохер получил предупреждение вовремя, и его авангард еще не достиг Врат Мордора. Основной корпус, возглавляемый Королем и его Гвардией, сопровождали воины Правого и Левого Крыла, которые должны были занять его место по выходе из Итилиэна и приближении к Дагорладу. Там они ожидали удара с севера или северо-востока, как это было в Битве на Равнинах, когда Калимехтар одолел врага на Дагорладе.

Но вышло не так. Кибитники собрали на южном берегу внутреннего моря Ру̂н огромное войско, в Р'ованионе усилив его своими сородичами и новыми союзниками из Кханда. Когда все было готово, они выступили на Гондор с востока, двигаясь со всей возможной быстротой вдоль хребта Эреда Литуи, отчего их приближение не было замечено, пока не стало уже слишком поздно. Вот как случилось, что авангард армии Гондора еще только поравнялся с Вратами Мордора, когда восточный ветер принес тучу пыли, объявившую о приближении передовых частей вражеского воинства. Они состояли не только из боевых колесниц кибитников, но также и из кавалерии, количество которой превзошло все ожидания. Ондохер успел лишь развернуться возле Мораннона, принять удар правым флангом и послать Минохтару, Воеводе правого крыла, приказ как можно быстрее прикрыть его левый фланг; тотчас же колесницы и всадники врезались в его рассредоточенный строй. О несчастье, последовавшем за этим, до Гондора дошли лишь немногие донесения.

Ондохер совершенно не был готов принять такой мощный удар кавалерии и тяжелых колесниц. Со своей Гвардией и знаменем он поспешно занял позицию на невысоком холме, но было поздно. Противник обрушил главный удар на его знамя, и знамя было захвачено, Гвардия полностью перебита, сами Ондохер и сын его Артамир пали, и тел их не нашли. Вражеское войско пронеслось над ними и обтекло вокруг холма, глубоко врубаясь в рассеянные ряды гондорцев, увлекая их в беспорядке вспять, разбрасывая их и загнав множество воинов в Гиблые Болота.

Командование принял Минохтар. Он был человеком доблестным и сметливым. Первый пыл атаки уже спал, и враг понес куда меньшие потери и одержал куда больший успех, чем ожидал. Всадники и колесницы не стали отступать, потому что главное войско кибитников подходило к ним. В этот час Минохтар, развернув свое собственное знамя, возглавил уцелевших воинов Срединного полка и тех, что были под его началом. Он сразу же отослал гонцов к Адрахилю Дол-Амротскому, Воеводе левого крыла, приказав ему как можно скорее отступать со своим войском и теми из арьергада правого крыла, что не были еще вступили в схватку. С этими силами Адрахиль должен был занять оборону между Каиром Андрос, весьма пригодным к обороне укреплением, и горами Эфеля Ду́ат, где из-за длинного извива Андуина перешеек был наиболее узким, чтобы продержать, сколько удастся, подступы к Минасу Тирит. Сам же Минохтар, чтобы выиграть время для этого отступления, выстроил свое войско и встал на пути у главного корпуса сил кибитников. Адрахиль должен был сразу же отправить гонцов к Эарнилу, если бы им удалось его найти, и сообщить ему о несчастье при Моранноне и о положении отступающей северной армии.

Когда приготовилось к атаке основное войско кибитников, было два часа пополудни и Минохтар уже отошел до большого Северно-Итилиэнского Тракта в полумиле от места, где Тракт сворачивал на восток к Дозорным Башням Мораннона. Первая победа кибитников теперь стала началом их разгрома. Не зная о величине и строе обороняющейся армии, они поторопились с ударом, а большая часть армии Гондора не вышла еще из узкого итилиэнского горла – поэтому атака колесниц и всадников увенчалась успехом гораздо более скорым и головокружительным, чем они ожидали. Основной же удар кибитников слишком замешкался, и поэтому они не смогли воспользоваться своим численным преимуществом в полной мере, как собирались, привыкнув к сражениям на открытых местах. Быть может, обрадовавшись гибели Короля и большей части Срединного полка, кибитники решили, что уже одолели армию защитников Гондора и головному войску остается лишь довершить нашествие и занять Гондор. Если так, то они просчитались.

Кибитники почти перестали держать строй, торжествуя и распевая победные песни, не замечая ни следа противника, пока не оказалось, что дорога в Гондор сворачивает на юг в узкую лесистую горловину в тени Эфеля Ду́ат, где войско могло пройти или проехать только колонной и только по большой дороге. Дорога впереди опускалась в ущелье.

Здесь текст обрывается, и заметки и наброски его продолжения большей частью нечитаемы. Можно, однако, понять, что люди Э́отэ́ода сражались вместе с Ондохером; а также то, что Фарамиру, второму сыну Ондохера, было приказано оставаться в Минасе Тирит в качестве регента, ибо закон не разрешал обоим сыновьям Ондохера отправляться на войну одновременно (такое замечание делается ранее в повествовании, стр. 291). Однако Фарамир ослушался; он отправился на битву переодетым и был убит. Расшифровать записи в этом месте полностью невозможно, но похоже, что Фарамир присоединился к Э́отэ́оду и со многими из них был захвачен при отступлении в сторону Гиблых Болот. Вождь Э́отэ́ода, в имени которого можно прочесть только первую часть "Марх-", подоспел к ним на помощь, но Фарамир умер на его руках, и только обыскав его тело, вождь нашел знаки, указывавшие на то, что это был королевский наследник. Вождь Э́отэ́ода тотчас же отправился к Минохтару в начало Северно-Итилиэнского Тракта, и в тот самый момент, когда Минохтар отдавал гонцу приказ доставить наследнику короля в Минас Тирит известие о том, что тот отныне становится королем, вождь сообщил Минохтару, что королевский наследник переодетым отправился на бой и погиб.

Появление Э́отэ́ода и роль, которую сыграл его вождь, вероятно, объясняет включение в повествование, очевидно являющееся рассказом о начале дружбы Гондора и Рохиррима, этого столь подробного описания битвы гондорской армии с кибитниками.

Заключительный фрагмент записей говорит примерно о следующем: двинувшись по тракту в глубокое ущелье, войско кибитников несколько порастеряло свое ликование и торжество; конец записей показывает, что вскоре у них на пути встал арьергард Минохтара. «Кибитники безостановочно вливались в Итилиэн», и «вечером тринадцатого дня кермиэ они разбили Минохтара», который был застрелен из лука. Здесь также говорится, что он был сыном сестры короля Ондохера. «Воины Минохтара вынесли его из битвы, а остатки арьергарда бежали на юг искать Адрахиля». Тогда предводитель кибитников скомандовал войску остановиться и задал победный пир. Больше разобрать не удается ничего; но краткое описание в Приложении А к "Властелину Колец" рассказывает, как с юга пришел Эарнил и разбил их:

«В году 1944 Король Ондохер и оба его сына, Артамир и Фарамир, пали в битве к северу от Мораннона, и враги вступили в Итилиэн. Но Эарнил, полководец Южной армии, одержал в Южном Итилиэне великую победу и разбил армию харадримов, перешедших через реку Порос. Спеша на север, Эарнил собрал все, что осталось от Северной армии и вышел ко главному лагерю кибитников, когда те пировали и веселились, считая, что Гондор побежден и остается только забрать свою добычу. Эарнил ураганом налетел на их лагерь и сжег повозки, выбив врага далеко из Итилиэна. Большинство бежавших от Эарнила кибитников сгинули в Гиблых Болотах.»

В Повести Лет победа Эарнила называется Битвой при Стоянке. После гибели у Мораннона Ондохера и обоих его сыновей Арвэдуи, последний король северного края, заявил свои права на корону Гондора; но притязания его были отклонены, и спустя год после Битвы при Стоянке Королем стал Эарнил. Сыном его был Эарнур, который стал последним из Королей Южной Земли и погиб в Минасе Моргул, приняв вызов Предводителя Назгу̂ла.

(ii) Поход Эорла

Еще когда Э́отэ́од жил в своих старых местах, в Гондоре хорошо знали их как народ, которому можно доверять, и от которого приходили известия обо всем, что происходило в тех местах. Люди Э́отэ́ода были потомками тех cеверян, что считались родичами ду́наданов в былые века, а в дни великих Королей этот народ был Королям союзником и пролил немало крови за Гондор. Поэтому в Гондоре в дни Эарнила II, предпоследнего из королей Южной Земли, очень внимательно отнеслись к тому, что Э́отэ́од двинулся на далекий Север.

Новая страна Э́отэ́ода лежала к северу от Лихолесья, между Мглистыми горами на западе и Лесной рекой на востоке. К югу она простиралась до слияния двух коротких речек, которые называли Сизручей и Долгострый. Сизручей тек с Эреда Митрин, Серых Гор, а Долгострый сбегал со Мглистых гор и назван так был потому, что был притоком Андуина, в Э́отэ́оде именовавшегося Долготоком.

После их отхода Э́отэ́од и Гондор продолжали обмениваться гонцами; но от слияния Сизручья и Долгострыя, где стоял единственный укрепленный бург Э́отэ́ода, и до впадения Лимлайта в Андуин было около четырехсот пятидесяти наших миль по прямой птичьим лётом и много больше для идущего по земле; а до Минаса Тирит таким же образом – восемьсот миль.

Хроника Кириона и Эорла не сообщает ни о каких событиях до Битвы на Поле Келебранта; но из других источников можно узнать, что ход их был таков.

Просторные земли к югу от Лихолесья, от Бурых Земель до Моря Р'у̂н, до самого Андуина не представлявшие препятствия для захватчиков с Востока, были источником постоянной заботы и беспокойства правителей Гондора. Во время Бдительного Мира укрепления вдоль Андуина, особенно на западном берегу Отмелей, пришли в упадок и обветшали. После же этого времени Гондор атаковали одновременно и орки из Мордора, слишком надолго оставленного без присмотра, и умбарские пираты, и у Гондора не было ни людей, ни возможности укрепить рубеж Андуина к северу от Эмина Муйл.

Кирион стал Наместником Гондора в г. 2489. Про угрозу с Севера он помнил всегда и много размышлял о том, что можно сделать, чтобы избавиться от опасности вторжения с той стороны; меж тем силы Гондора убывали. Кирион выставил небольшие отряды в заставу на Отмелях и выслал разведчиков в земли между Лихолесьем и Дагорладом. Так он вскоре узнал о том, что новый грозный противник с Востока спешно подтягивает свои силы от Моря Р'у̂н. Враги истребляли или угоняли на север в Лес по Бегущей остатки северян, друзей Гондора, еще живших к востоку от Лихолесья. Но помочь им Кирион никак не мог, и сбор сведений тоже становился все более и более опасным; слишком часто разведчики не возвращались.

Поэтому не раньше конца зимы 2509 года Кирион узнал о том, что готовится новое великое нашествие на Гондор: несметные полчища врагов собрались вдоль всей южной опушки Лихолесья. Вооружены они были плохо и имели мало боевых коней – лошади у них были в основном тягловой силой, потому что с собой у врагов было множество больших повозок, как у тех кибитников, что напали на Гондор в последние дни Королей, народа, которому эти, несомненно, приходились родней. Но недостаток умения они, насколько можно было понять, добирали числом.

Тогда в отчаянии Кирион обратился мыслью к Э́отэ́оду и решил послать к нему гонцов. Но гонцам пришлось бы ехать через Каленардон, переправиться у Отмелей и до самых Андуинских Долин пробираться через земли, за которыми уже следили и по которым рыскали балхоты. Это означало самым быстрым конным ходом около четырехсот пятидесяти миль до Отмелей и более пятисот оттуда до Э́отэ́ода, причем от Отмелей гонцам пришлось бы двигаться скрытно и большей частью по ночам, пока они не минуют тень Дол-Гулдура. Кирион мало надеялся на то, что его гонцы доберутся до цели. Он собрал добровольно вызвавшихся, отобрал из них шесть самых смелых и выносливых всадников и отправил их попарно с разницей в день. Каждый из них нес заученное наизусть послание и маленький камешек с вырезанной на нем печатью Наместников, который он должен был передать князю Э́отэ́ода в собственные руки, если доберется до его земель. Послание было адресовано Эорлу сыну Лéода, ибо Кирион знал, что тот унаследовал своему отцу несколько лет назад, будучи всего шестнадцати лет отроду, и сейчас, когда ему исполнилось не больше двадцати пяти, вести, доходившие о нем до Гондора, славили его как человека великой храбрости и мудрого не по годам. И все же Кирион мало рассчитывал на то, что, даже если послание его будет получено, на него будет дан ответ. Ничто не связывало Э́отэ́од с Гондором, кроме старинной дружбы, и только ради этой дружбы Э́отэ́од должен был послать в такую даль всю воинскую силу, которую сможет выставить. Известие о том, что балхоты истребляют последних их сородичей на Юге – если только оно еще не дошло до них – могло бы придать убедительности призыву Кириона в случае, если самому Э́отэ́оду ничто не угрожает. К этой своей просьбе Кирион не прибавил ничего и стал собирать все силы, чтобы встретить надвигающуюся бурю. Самолично возглавив свое войско, он приготовился со всей возможной спешностью двинуть его на север в Каленардон. В Минасе Тирит остался начальствовать Халлас, его сын.

Первая пара гонцов отбыла в десятый день су́лимэ; и вышло так, что именно гонец из этой пары один из всех шестерых добрался до Э́отэ́ода. Это был Борондир, великий всадник из клана, восходящего к одному из старшин северян, служившему Королям в былые дни. Ни о ком из остальных гонцов так и не узнали ничего – кроме спутника Борондира. Его подстрелили из засады близ Дол-Гулдура, Борондира же спасли его удача и быстрый конь. Враги, вышедшие из Леса, гнались за ним на север до самых Ирисных Низин и часто подстерегали по дороге, заставляя сворачивать с прямого пути и пускаться в долгие объезды. Наконец, через пятнадцать дней, он добрался до Э́отэ́ода; последние два дня он ничего не ел и был так слаб, что едва выговорил свое послание Эорлу.

Это было в двадцать пятый день су́лимэ. Эорл молча посовещался сам с собой; но не долго. Вскоре он встал и сказал:

– Я приду. Если Мундбург падет, то куда же бежать нам от Тьмы?

И в знак обещания он пожал руку Борондиру.

Тотчас же Эорл созвал совет Старейшин и начал готовиться к большому походу. Это, однако, заняло не один день, ибо надо было собрать и снарядить большое воинство и продумать командование и оборону страны. В то время Э́отэ́од жил мирно и не опасался войны; от известия, что их предводитель отправляется воевать далеко на Юге, могло случиться всякое. Эорл однакоже ясно видел, что помочь может только вся сила его войска, и что он должен рискнуть всем или же отступиться и нарушить свое обещание.

Наконец, воинство было собрано; лишь несколько сот воинов оставили в помощь тем, кто не годился для такого отчаянного похода по молодости лет или по старости. Наступил шестой день месяца ви́рессэ. В этот день молча тронулся огромный э́охер, отринув страх и призвав малую надежду; ибо они не знали, что встретится им в пути и что ждет по окончании его. Говорится, что Эорл повел за собой около семи тысяч всадников в полном вооружении и несколько сотен конных лучников. По правую руку от него ехал Борондир, служивший, насколько мог, проводником, ибо он последним побывал в тех местах. Однако во все время долгого пути вниз по Андуинским Долинам на их огромное войско не было совершено ни одного нападения. Люди, недобрые и добрые равно, при виде войска бежали в страхе перед его мощью и великолепием. Войско проследовало на юг и прошло под большим Восточным Уступом мимо южного Лихолесья, кишевшего балхотами, но не встретило ни следа ни воинских отрядов, ни разведчиков, что попытались бы преградить ему путь или следить за его продвижением. Отчасти так было по причине, не известной им, потому что это случилось уже после отбытия Борондира; но были и другие причины и силы. Ибо когда войско наконец поравнялось с Дол-Гулдуром, Эорл, опасаясь черной тени и тучи, надвинувшейся оттуда, отвернул к западу, а затем поехал в виду Андуина. Многие всадники поглядывали на запад со страхом, выглядывая издалека свет Двимордена, гибельной страны, которая, как рассказывали легенды их народа, по весне светится золотым светом. Сейчас же она казалась затянутой мерцающим туманом; и к их ужасу туман стал переползать через реку и ложиться на землю, что была перед ними.

Эорл не остановил скачки:

– Вперед! – скомандовал он. – Другого пути нет. Мы уже проделали такой длинный путь; неужели же речной туман удержит нас от битвы?

Подъехав ближе, они увидели, что серебристый туман оттесняет сумраки Дол-Гулдура, и скоро въехали в него, поначалу медленно и осторожно; но под покрывалом этого тумана все оказалось залито ровным светом без теней, а справа и слева их словно бы охраняли белые стены, скрывавшие и оберегавшие их.

– Похоже, Владычица Золотого Леса на нашей стороне, – сказал Борондир.

– Быть может, – отозвался Эорл. – Я же верю мудрости Феларо́фа. Он не чует здесь зла. Он бодр, и усталость его прошла: он рвется пойти вскачь. Да будет так! Никогда еще мне не были настолько нужны скорость и скрытность.

И Феларо́ф рванулся вперед, а за ним, словно могучий ветер, последовало и все войско, но тихо, словно копыта коней не касались земли. Так, столь же свежие и полные сил, как в утро их отправления, они скакали весь тот день до ночи и следующий день; на рассвете же третьего дня поднялись с привала, и туман вдруг развеялся; и они увидели, что стоят посреди широкой степи. Справа невдалеке струился Андуин, но они почти миновали его длинную восточную излучину, и вдали уже показались Отмели. Это было утро пятнадцатого дня ви́рессэ, и войско двигалось со скоростью, о которой нельзя было и мечтать.

Здесь текст обрывается примечанием о том, что дальше должно следовать описание битвы на Поле Келебранта. Описание всей этой войны есть в Приложении А (II) к "Властелину Колец":

«Великая орда дикарей с Северо-Востока ворвалась в Р'ованион и, выйдя из Бурых Земель, переправилась через Андуин на плотах. В это же время, случайно или умышленно, орки, которые в то время – до войны с гномами – были очень сильны, спустились с Гор. Захватчики овладели Каленардоном, и Кирион, Наместник Гондора, послал на север за помощью...»

Когда Эорл и его Всадники прибыли на Поле Келебранта,

«северная армия Гондора была в великой опасности. Потерпев поражение в Волде, отрезанная с юга, она отступала через Лимлайт и тут внезапно подверглась нападению орочьего войска, прижавшего ее к Андуину. Все надежды были уже утрачены, как вдруг с севера подошли Всадники, которых никто не ждал, и ударили в тыл врагам. Ход битвы тут же переменился, и врагов, безжалостно истребляя, погнали вдоль Лимлайта. Эорл повел своих воинов в погоню, и страх, летевший впереди конников Севера, был так велик, что и захватчики, вторгшиеся в Волд, поддались панике, а Всадники принялись охотиться за ними по равнинам Каленардона.»

Схожее с этим, но более сжатое описание дается также в Приложении А (I, iv). Ни одно из них не дает возможности доподлинно восстановить ход битвы, но вполне ясно, что Всадники, переправившись через Отмели, затем перешли Лимлайт (см. прим. 27, стр. 313) и обрушились на тылы врага на Поле Келебранта; то, что «врагов, безжалостно истребляя, погнали вдоль Лимлайта», означает, что балхоты были отброшены на юг в Волд.

(iii) Кирион и Эорл

Этому рассказу предшествует заметка о Халифириене, самом западном из маяков Гондора вдоль Эреда Нимрайс.

Халифириен – самый высокий из маяков, как и Эйленах, второй по высоте, стоял в дремучем лесу; за ним тянулось глубокое ущелье, темный Фириен-дол в длинном северном отроге Эреда Нимрайс, и гора эта была самой высокой горой этого отрога. Из ущелья она поднималась крутой стеной; внешние же склоны ее, особенно северный, были длинные и пологие, и на них почти до самой вершины рос лес. Вниз по склонам лес становился все более густым и дремучим; наиболее – вдоль Межевого Ручья, протекавшего по ущелью, и к северу на равнинах, по которым бежал тот Ручей, впадая в Энтову Купель. Большой Западный Тракт прорезал в этом лесу длинную просеку, огибая болотистые местности, начинавшиеся за его северной опушкой; но тракт этот был проложен в старину, а после того, как исчез Исилдур, в Фириенском лесу никто не срубил ни одного дерева, кроме Смотрителей Маяка, которым поручено было расчищать Тракт и тропу к вершине горы. Тропа эта отворачивала от Тракта возле его входа в Лес и вилась до самого верхнего края леса, где начиналась древняя каменная лестница, что вела к маяку – широкому кругу, который выложили камнями те, кто построил лестницу. Смотрители Маяка были единственными обитателями того Леса, помимо диких зверей; жили они в нескольких домиках возле верхнего края леса, но не подолгу, а сменялись в должный срок, если только непогода не задерживала их. Большей частью они рады были возвратиться домой – не из-за диких зверей, и не злая тень былых лет лежала на Лесе; но кроме завываний ветра, криков птиц и зверей, а иногда – стука копыт коней, спешивших вскачь по Тракту, там стояла тишина, и люди сами вдруг начинали разговаривать друг с другом шепотом, словно прислушиваясь к отзвукам могучего зова, доносившегося откуда-то из давней дали.

Название "Халифириен" на рохирримском языке означает "священная гора". До прихода рохирримов гора звалась на синдарине Амон Анвар, "гора трепета"; почему – того не знал в Гондоре никто, кроме (как стало известно впоследствии) правившего Короля или Наместника. Для тех немногих, что сбивались с Тракта и блуждали под сенью Леса, сам Лес казался причиной названию: на всеобщем языке он назывался Шепчущийся Лес. В дни величия Гондора, когда сообщение между Осгилиатом и тремя башнями страны осуществлялось посредством Паланти́ров, на вершине горы не было никакого маяка, ибо ни послания, ни сигналы не были нужны. Позже, когда жители Каленардона стали опускаться, помощи с Севера ждали мало, войска туда не посылались, а Минасу Тирит становилось все труднее удерживать рубеж Андуина и охранять его южный берег. В Ано́риэне еще жило много людей, и на них лежала оборона северных путей – из Каленардона и через Андуин у Кеира Андрос. Для сообщения между ними и были выстроены и установлены три самых первых маяка – Амон Ди́н, Эйленах и Мин-Риммон, но на вершине Амона Анвар не было разрешено установить укрепление или маяк, хотя рубеж по Межевому Ручью от непроходимых болот и до его впадения в Энтову Купель и моста, через который Тракт выходил из Фириенского леса на запад, считался охраняемым.

Во дни Наместника Кириона случилось большое нападение балхотов, которые, объединившись с орками, перешли через Андуин в Волд и начали завоевывать Каленардон. От этой смертельной опасности, грозившей Гондору гибелью, страну спас приход Эорла Юного и его рохирримов.

Когда война закончилась, все гадали, как же Наместник наградит Эорла и какую честь пожалует ему; ожидали, что в Минасе Тирит будет устроено великое празднество, на котором это и откроется. Но Кирион был верен лишь самому себе. Когда поредевшая гондорская армия возвращалась на юг, Кириона сопровождали Эорл и э́оред Всадников Севера. Они подъехали к Межевому Ручью, и Кирион обратился к Эорлу, сказав:

– Прощай же, Эорл сын Лéода. Я возвращаюсь к себе домой, где многие дела требуют моего участия. Каленардон я покамест вручаю твоей заботе, если ты не спешишь вернуться в свою страну. Через три месяца здесь же мы встретимся с тобой снова, и тогда посовещаемся.

– Я прибуду, – ответил Эорл; и так они расстались.

Как только Кирион вернулся в Минас Тирит, он призвал к себе нескольких самых верных своих слуг:

– Отправляйтесь в Шепчущийся Лес, – сказал он им. – Там возобновите древнюю тропу на Амон Анвар. Она давно заросла; но начало ее и сейчас отмечено стоячим камнем близ Тракта, там где северная опушка леса смыкается над ним. Тропа сворачивает то туда, то сюда, но у каждого поворота стоит стоячий камень. По этим камням вы выйдете к верхнему краю леса и увидите каменную лестницу, ведущую вверх. Дальше идти я вам запрещаю. Сделайте все это быстро, как сможете, и возвращайтесь ко мне. Лес не рубите; лишь расчистите путь, чтобы смогли подняться несколько человек. Отворот у Тракта оставьте укрытым, чтобы не искушать никого пройти по тропе прежде меня. Никому не говорите, куда вы идете и что собираетесь там делать. Если будут спрашивать, отвечайте, что Господин Наместник велел приготовить место для его встречи с Предводителем Всадников.

Когда подошел срок, Кирион со своим сыном Халласом, Господином Дол-Амрота и двумя другими своими советниками тронулся в путь; и на мосту через Межевой Ручей они встретились с Эорлом. С ним были трое его старших воевод.

– Поедемте к месту, что я приготовил, – сказал Кирион.

И они оставили отряд Всадников на мосту, а сами повернули обратно по тенистому Тракту и доехали до стоячего камня. Там они спешились и оставили с конями сильный отряд гондорской стражи; и Кирион, встав у камня, обратился к своим спутникам и сказал:

– Я иду на Гору Трепета. Идите со мной, если хотите. Я беру с собой оруженосца и оруженосца для Эорла, которые понесут наше оружие; остальные безоружными пойдут засвидетельствовать наши слова и дела на высокой святыне. Тропа для нас приготовлена, хотя никто не проходил по ней с тех пор, как прошли мой отец и я.

И Кирион повел Эорла между деревьями, а остальные пошли за ним; и миновав первую веху, они стали идти молча и чутко, словно не желая ничем нарушать тишину. Так они вышли наконец к верху склона горы, прошли через кольцо белых берез и увидели каменную лестницу, уходящую к вершине. После лесного сумрака солнце показалось им ярким и жарким, ибо был месяц у́римэ; вершина же Горы была зелена, словно еще стоял месяц ло́тессэ.

У подножия лестницы заросшие мхом камни сложились в подобие скамьи. Там путники посидели немного, пока наконец Кирион поднялся и принял у своего оруженосца белый жезл власти и белую мантию Наместников Гондора. Затем, встав на первую ступень лестницы, он нарушил молчание, сказав тихо, но четко:

– Ныне объявляю, что властью Наместников Королей я решил предложить в безвозмездный дар Эорлу сыну Лéода, князю Э́отэ́ода, в знак признания доблести его народа и помощи паче всех чаяний, оказанной им Гондору в час крайней нужды, все обширные земли Каленардона от Андуина до Изена. Там, буде он пожелает, он станет королем, и его потомки после него, и народ его станет проживать там свободно, доколе продлится власть Наместников и пока не вернется Великий Король. Ничьей воли да не будет над ними, кроме их собственного закона и воли, за исключением лишь одного: они обязуются жить в вечной дружбе с Гондором, и враги Гондора да будут их врагами, пока стоят обе наши страны. Но тот же закон вменяется и народу Гондора.

Тогда поднялся Эорл, но не сразу смог заговорить. Он был поражен великой щедростью дара и благородством его предложения; и прозрел мудрость Кириона и как правителя Гондора, стремящегося защитить то, что осталось от его страны, и как друга Э́отэ́ода, нужды и тяготы которого он прекрасно знал. Ибо Э́отэ́од стал народом слишком многочисленным для своей страны на Севере и давно уже мечтал вернуться на юг, на давнюю родину, но страх Дол-Гулдура не пускал его. В Каленардоне же у него было бы простора более, чем достаточно, и от теней Лихолесья Э́отэ́од будет далеко.

Но помимо мудрости и учтивости Эорл и Кирион в тот час были движимы великой дружбой, связавшей воедино их народы, и любовью друг к другу, любовью двух настоящих мужчин. У Кириона это была любовь мудрого отца, состарившегося в заботах мира, к сыну, полному сил и надежд юности; Эорл же в Кирионе видел высочайшего и благороднейшего человека из всех, кого он знал, осененного величием Людских Королей былых времен.

Наконец, когда все эти мысли пронеслись в душе Эорла, он заговорил, сказав:

– Господин Наместник Великих Королей! Дар, предложенный тобой мне и моему народу, я принимаю. Он намного превосходит любую награду, которую могли бы снискать наши дела, не будь они сами вольным даром дружбы. Теперь же дружбу эту я запечатлю клятвой, которая не забудется вовеки.

– Тогда взойдем к высокой святыне, – сказал Кирион, – и перед этими свидетелями принесем подобающие клятвы.

И Кирион с Эорлом пошли вверх по лестнице, а остальные за ними; и когда они поднялись на вершину, то увидели широкий круг ровной земли, не огороженный ничем; у восточного же края его был насыпан невысокий курган, поросший белыми цветами альфирина, и клонящееся к западу солнце золотило их своими лучами. Князь Дол-Амрота, возглавлявший свиту Кириона, подошел к кургану и увидел на траве перед ним черный камень, не тронутый ни мхом, ни непогодой; и на камне были вырезаны три буквы. Он спросил Кириона:

– Так это могила? Какой же великий человек лежит здесь?

– Разве ты не прочел буквы? – спросил Кирион.

– Прочел, – ответил Князь, – и потому дивлюсь; буквы эти – "ламбе", "андо" и "ламбе", но ведь могилы Элендила нет, а после него имени этого никто не брал.

– Однако же это его могильный курган, – ответил Кирион, – и от него исходит тот трепет, что витает над этой горой и в лесах под ней. От Исилдура, насыпавшего этот курган, к Менельдилу, его наследнику, ко всему роду Королей и всему роду Наместников до меня самого переходит Исилдурово повеление, по которому курган этот сохраняется в тайне. Ибо Исилдур сказал: "Вот сердце Южного Королевства, и здесь да покоится память Элендила Верного в призрении Валаров, и доколе стоит Королевство, Гора эта будет святыней, и никто да не тревожит ее покоя и тишины, кроме наследников Элендила." Я привел вас сюда, чтобы клятвы, принесенные здесь, стали священнейшими для нас и для наших наследников с обеих сторон.

И все пришедшие постояли некоторое время, склонив головы, пока Кирион не сказал Эорлу:

– Если ты готов, то принеси свою клятву так, как считаешь должным по обычаям твоего народа.

Тогда Эорл вышел вперед и, взяв у своего оруженосца копье, воткнул его в землю. Затем он обнажил меч и подбросил его так, что тот засверкал на солнце, поймал снова, сделал шаг и опустил клинок на курган, не выпустив из руки. Потом громким голосом принес он Клятву Эорла. На наречии Э́отэ́ода сказал он то, что на всеобщий язык переводится так:

Слушайте, все народы, не склонившиеся перед Тенью с Востока; дарованием князя Мундбурга мы станем жить в стране, что он зовет Каленардон, и потому я клянусь своим именем и именем Э́отэ́ода Севера, что между нами и Великим Народом Запада будет дружба отныне и вовеки; их враги будут нашими врагами, их заботы – нашими заботами, и какое бы зло, угроза или урон ни были нанесены им, мы станем помогать им до последней капли нашей крови. Эта клятва перейдет к моим наследникам, всем, что будут после меня жить в нашей новой земле, и да хранят они эту клятву с нерушимой верностью, дабы Тень не пала на них, и не легло на них проклятие.

И Эорл вложил меч в ножны, поклонился и отошел к своим воеводам.

Кирион ответил ему. Встав во весь рост, он положил руку на курган, а в правой руке поднял белый жезл Наместников и произнес слова, наполнившие тех, что слышали их, благоговением. Ибо когда он встал, солнце, пламенея, опускалось к западу, и показалось, что его белое одеяние – из огня; и поклявшись, что Гондор будет связан теми же узами дружбы и помощи в тяготах, Кирион возвысил голос и произнес на квенья:

Ванда сина термарува Эленно-Но́рео алькар эньялиэн ар Элендил Ворондо воронвэ. Наи тирувантес и ха́рар махалмассен ми Ну́мен ар И Эру И ор илье махалмар эа теннойо.

И повторил на всеобщем языке:

Клятва сия зиждется в память славы Страны Звезды и верности Элендила Верного, в призрении сидящих на престолах на Западе и Единого, Кто вовеки превыше всех престолов.

Такой клятвы не слышали в Средиземье с тех пор, как сам Элендил присягал на верность союзу с Гил-Галадом Королем Эльдара.

Когда все было свершено и опустились вечерние сумерки, Кирион и Эорл со своими спутниками молча сошли в лагерь у Межевого Ручья, где для них были приготовлены шатры. После трапезы Кирион и Эорл с Князем Дол-Амротским и Э́омундом, старшим воеводой войска Э́отэ́ода, сели и установили границы власти Короля Э́отэ́ода и Наместника Гондора.

Границы страны Эорла были означены такие: к западу от реки Ангрен до ее слияния с Адорном и оттуда к северу до внешних рубежей Ангреноста, а оттуда к западу и к северу вдоль опушки Леса Фангорна до реки Лимлайт; и эта река была ее северной границей, ибо на земли за нею Гондор не имел притязаний. На востоке ее границами стали Андуин и западный выступ Эмина Муйл до болот в Устьях Онодло́, а за этой рекою – поток Гланхи́р, протекавший через Анварский Лес и впадавший в Онодло́; на юге же ее границей был Эред Нимрайс до самого конца его северного отрога; но все долины и ущелья, выходившие к северу, также отходили к Э́отэ́оду, равно как и земли к югу от Хитаэглира, лежавшие между реками Ангрен и Адорн.

Во всех этих землях под управлением Гондора оставалась лишь крепость Ангреност, в которой стояла третья из Башен Гондора, неприступный Ортанк, где хранился четвертый из Паланти́ров южных земель. В дни Кириона Ангреност еще охранялся гондорской стражей; но та превратилась в горстку поселенцев под началом Старшины, чей пост передавался по наследству; а ключи от Ортанка хранил Наместник Гондора. "Внешними рубежами" Ангреноста, упомянутыми в описании границ страны Эорла, были стена и ров длиной около двух миль к югу от ворот Башни, тянувшиеся между двумя холмами, которыми оканчивались Мглистые горы; за ними лежали пашни жителей крепости.

Было также решено, что Великий Тракт, который тогда проходил через Ано́риэн и Каленардон к Атраду Ангрен, Изенским Бродам, а оттуда на север в Арнор, должен быть в мирное время открыт для путников обоих народов беспрепятственно, а уход за ним от Межевого Ручья и до Изенских Бродов ложится на Э́отэ́од.

По этому соглашению к стране Эорла отошла лишь небольшая часть Анварского Леса к западу от Межевого Ручья; Кирион установил, что Гора Анвар теперь – святыня обоих народов, и охрану и уход за ней должны отныне разделять и Эорлинги, и Наместники. Позже, когда Рохиррим вырос в числе и силе, а Гондор увядал и испытывал растущую угрозу с Востока и с Моря, дозор на Анваре состоял целиком из жителей Остфолда, а лес по обычаю стал частью владений Королей Марки. Гору рохирримы называли Халифириен, а Лес – Фириенхольт.

Позже день Принесения Клятв стал считаться первым днем нового королевства, днем, когда Эорл принял титул Короля Марки Всадников. Но на деле прошло еще некоторое время, прежде чем рохирримы вступили во владение своей новой землей, и всю свою жизнь Эорл звался еще Предводителем Э́отэ́ода и Королем Каленардона. Словом "Марка" обозначалось пограничье, особенно служащее оборонным рубежом для внутренних земель страны. Синдаринские названия "Рохан" – Марка – и "рохиррим" – ввел Халлас, сын и наследник Кириона, но их часто употребляли не только в Гондоре, но и в Э́отэ́оде.

На следующий день после принесения Клятв Кирион и Эорл обнялись и с сожалением простились, ибо Эорл сказал:

– Господин Наместник, множество спешных дел ждет меня. Ныне эта земля свободна от врагов; но враги не истреблены под корень, а за Андуином и под сенью Лихолесья таятся опасности, неведомые нам. Накануне вечером я выслал гонцов на север, смелых и опытных всадников, в надежде, что хоть один из них доберется до моего дома раньше меня. Ибо теперь мне нужно возвращаться; моя земля оставлена на попечении немногих слишком юных и слишком старых; а в таком большом путешествии нашим женщинам и детям с тем скарбом, который мы не сможем бросить, нужна будет охрана; и пойдут они только за самим Предводителем Э́отэ́ода. Я оставлю здесь столько сил, сколько смогу, почти половину всего войска, стоящего сейчас в Каленардоне. Здесь останутся также отряды конных лучников, готовые отправиться туда, где будет нужда в них, если вражеские шайки еще станут рыскать по этой земле; но главное войско будет на северо-востоке охранять все те места, где балхоты переправлялись из Бурых Земель через Андуин; ибо там сохраняется величайшая опасность, и моя величайшая надежда, если я вернусь – провести через эти переправы мой народ в его новую страну с наименьшими потерями и тяготами. Я говорю "если я вернусь": но будь уверен, что я вернусь, дабы исполнить свою клятву, если только несчастье не постигнет нас, и я не погибну вместе с моим народом на долгом пути. Ибо путь наш пройдет по восточному берегу Андуина в тени Лихолесья и через саму долину в тени горы, которую вы называете Дол-Гулдур. На западном берегу нет пути для всадников и для множества людей и повозок, даже если бы Горы и не кишели орками; и никто, ни во множестве, ни малым числом, не выйдет из Двимордена, где живет Белая Хозяйка, плетущая сети, непроходимые ни для одного смертного. Я пойду восточным путем, так же, как вышел к Келебранту; и да хранят нас те, кого мы призывали в свидетели наших клятв. Расстанемся в надежде! Даешь ли ты мне разрешение отбыть?

– Воистину, даю, – ответил Кирион, – ибо вижу теперь, что иначе быть не может. Вижу, что из-за опасности, в которой оказались мы, я обратил мало внимания на опасности, с которыми пришлось встретиться тебе, и мало почтил то чудо, каким ты преодолел безнадежно долгие лиги пути с Севера. Малой кажется мне теперь та награда, которую я с радостью и от полноты сердца предложил тебе за наше избавление. Но я верю, что слова моей клятвы, которых не прозревал я, пока не произнес, сошли с моих уст не напрасно. Так расстанемся же в надежде!

Как заведено в Хрониках, лишь часть из того, что здесь вложено в уста Кириона и Эорла, было действительно произнесено при их расставании и передумано в их беседе накануне ночью; но точно, что при расставании Кирион говорил, что клятва его была вдохновлена свыше, ибо он был человек, лишенный гордыни и наделенный великой смелостью и щедростью духа, благороднейший из Наместников Гондора.

(iv) Завет Исилдура

Говорится, что когда Исилдур вернулся с Войны Последнего Союза, он некоторое время оставался в Гондоре, обустраивая страну и наставляя своего племянника Менельдила, прежде чем отбыть на царствие в Арнор. С Менельдилом и еще несколькими верными соратниками он совершил объезд границ всех земель, на которые Гондор заявил свои права; и по возвращении с северной границы в Ано́риэн они подъехали к высокой горе, называвшейся тогда Эйленаэр; а после того – Амон Анвар, Гора Трепета, почти в самой середине владений Гондора. Они проложили тропу сквозь чащобу по северному склону той горы и так вышли на ее вершину, зеленую и безлесную. Там они расчистили место и на восточном краю насыпали курган; в том кургане Исилдур захоронил шлем, который носил с собой. Потом он сказал:

– Вот могила и память Элендилу Верному. Здесь будет выситься она посреди Королевства Юга в призрении Валаров, покуда будет стоять Королевство; и место это будет святыней, которую никто да не осквернит. Ни один человек пусть не нарушает его покоя, кроме наследника Элендила.

От порога леса и до венца горы они соорудили каменную лестницу; и Исилдур сказал:

– По этой лестнице пусть не восходит никто, кроме Короля и тех, кого он возьмет с собой и позволит следовать за ним.

Затем все бывшие там поклялись сохранить все в тайне; Исилдур же дал Менельдилу совет, чтобы Король посещал время от времени эту святыню, особенно, если в дни опасности или беспокойства будет нуждаться в мудрости; и что сюда также должен он привести своего наследника, когда тот возмужает, и рассказать ему о сооружении этой святыни, и открыть ему все тайны страны и все, что ему должно будет узнать.

Менельдил последовал совету Исилдура, и все Короли после него также, до Ро́мендакила I, пятого Короля после Менельдила. В его время на Гондор впервые напали истерлинги; и на случай, если война, внезапная смерть или другое несчастье оборвет традицию, он велел занести Завет Исилдура в запечатанный свиток и хранить его вместе с другими вещами, которые полагались новому Королю; этот свиток Наместник передавал Королю перед его коронацией. Передача эта совершалась с тех пор всегда, хотя и без того обычай паломничества на Амон Анвар со своим наследником соблюдали почти все Короли Гондора.

Когда кончились Дни Королей, и Гондором стали править Наместники, потомки Ху́рина, наместника Короля Минардила, было решено, что все права и обязанности Королей ложатся отныне на них, "пока не вернется Великий Король". О Завете же Исилдура они рассудили сами, ибо он не был известен никому, кроме них. Рассудили же они так, что слова "наследник Элендила", сказанные Исилдуром, означают потомка Элендила по королевской ветви, наследующего престол; но правления Наместников Исилдур предвидеть не мог. Поскольку же Мардил в отсутствие Короля обладал всей полнотой его власти, то и потомки Мардила, наследующие Наместничество, имеют те же права и обязанности, пока не вернется Король; следовательно, каждый Наместник имеет право посещать святыню по своему желанию и приводить туда тех, кого сочтет нужным. Слова же "покуда стоит Королевство" они истолковали так, что Гондор остается Королевством под управлением наместника и что слова эти нужно читать теперь так: "пока стоит государство Гондорское".

Однако Наместники, отчасти из благоговения, отчасти из-за занятости заботами о королевстве, крайне редко ходили к святыне на Анварской Горе, кроме тех случаев, когда приводили на вершину горы своих наследников, согласно обычаю Королей. Иногда святыня на несколько лет оставалась без присмотра, под призрением Валаров, по слову Исилдура; ибо хотя лес мог буйно разрастись – а люди избегали его из-за его тишины – и могла затеряться тропа, но когда путь открывали вновь, вершина стояла нетронутой и неоскверненной, вечно зеленой и покойной под небесами, пока не переменилось Королевство Гондорское.

Ибо случилось так, что Кирион, двенадцатый из Правящих Наместников, столкнулся с новой великой угрозой: захватчики вторглись во все гондорские земли к северу от Белых Гор, и скоро этому должны были воспоследовать гибель и падение всего королевства. Как известно из истории, эту опасность предотвратила помощь Рохиррима; и Кирион с великой мудростью даровал этому народу все северные земли, кроме Ано́риэна, под их правление и царствование, но в вечном союзе с Гондором. Населять северные земли Гондора было уже некому, и некому было даже охранять рубеж крепостей вдоль Андуина, защищавший их с востока. Кирион долго думал, прежде чем даровать Каленардон Конникам Севера; и он решил, что ради этого дарования следует полностью изменить Завет Исилдура о святыне на Амоне Анвар. Туда он привел Предводителя Рохиррима, и там у кургана Элендила он в величайшей торжественности принял Клятву Эорла и ответил на нее Клятвой Кириона, навечно закрепив союз Королевств Рохиррима и Гондора. Когда же это свершилось, и Эорл вернулся на Север, чтобы повести за собой свой народ в его новую землю, Кирион сровнял курган Элендила. Ибо он рассудил, что Завет Исилдура отныне лишен смысла. Святыня теперь оказалась не "посреди Королевства Юга", а на границе другой страны; и к тому же слова "покуда стоит Королевство" относились к Королевству, каким оно было тогда, когда Исилдур произнес их, основав его и определив его границы. Верно, что некоторые части того Королевства были утрачены с тех пор: Минас Итиль оказался в руках Назгу̂ла, и Итилиэн опустел; но Гондор не отказывался от этих земель. Право же на Каленардон Гондор сам клятвенно сложил с себя вовеки. Поэтому шлем, что Исилдур схоронил в кургане, Кирион отнес в Усыпальницы Минаса Тирит; памятью памяти же остался зеленый холм. И когда Амон Анвар сделался маяком, гору эту почитали и гондорцы, и рохирримы, которые на своем языке назвали ее Халифириен, Священная Гора.

(I) О Походе Черных Всадников согласно рассказу Гэндальфа Фродо

Горлум был схвачен в Мордоре в 3017 году и доставлен в Барад-Ду̂р, где был допрошен и подвергнут пыткам. Узнав от него все, что было возможно, Саурон выпустил его и снова отправил с заданием. Саурон не верил Горлуму, потому что прозревал в нем что-то неодолимое, что-то, чем не сумел овладеть даже при помощи Тени Страха, а уничтожить мог только вместе с самим Горлумом. Но, зная всю глубину злобы Горлума к тем, кто "ограбил" его, и поняв, что тот пойдет искать их, чтобы отомстить за себя, Саурон понадеялся, что так его соглядатаи доберутся до Кольца.

Однако вскоре после этого Горлума захватил Арагорн и доставил его в Северное Лихолесье; и хотя слуги Саурона следили за ними всю дорогу, выручить Горлума они не смогли, пока его не поместили под стражу. Ранее Саурон никогда не обращал внимания на "полуросликов", если даже и слышал что-то о них, и еще не знал, где находится их страна. От Горлума не удалось добиться точных сведений даже под пыткой, как потому, что Горлум сам толком этого не знал, так и потому, что он перевирал то, что знал. Саурон понял, что одолеть Горлума совершенно может только смерть – из-за его полуросликовской натуры, а также и по причине, которой Саурон до конца не понимал, ибо его самого снедала жажда Кольца. Горлум испытывал к Саурону ненависть, превозмогавшую даже ужас; в нем он видел своего величайшего врага и соперника. Именно поэтому он притворился, будто уверен, что страна полуросликов лежит где-то неподалеку от тех мест, где он когда-то жил сам – на берегах Ирисной реки.

Узнав, что Горлум захвачен вождями его врагов, Саурон испугался и заторопился. Но от обычных лазутчиков и посланцев никакие сведения до него не доходили. А так было и благодаря трудам ду́наданов, и из-за предательства Сарумана, чьи прислужники также подстерегали и сбивали с толку прислужников Саурона. Об этом Саурон знал, но руки его еще не были столь длинны, чтобы дотянуться до Сарумана в его Изенгарде. Поэтому он скрыл, что знает о двойной игре Сарумана, и до поры затаил свою ярость, выжидая время и готовясь к большой войне, в которой он замыслил сбросить всех своих врагов в западное море. Вскоре Саурон понял, что здесь ему помогут только самые могущественные его слуги, Призраки Кольца, которые не имеют своей воли, а лишь его волю, ибо каждый из них полностью подвластен кольцу, поработившему его, а кольцами владеет он.

Немногие могли противостоять даже одному из этих гибельных созданий, и никто, как считал Саурон, не может противостоять им, когда они соберутся полностью под начальством своего страшного предводителя, Владыки Моргула. Но для нынешнего дела у Призраков Кольца был один недостаток: даже тогда, когда они невидимы и не облачены, ужас, сопровождающий их, столь велик, что Мудрые очень скоро заметили бы их продвижение и догадались бы об их задании.

Вот как случилось, что Саурон задумал два удара, в которых впоследствии многие видели начало Войны Кольца. Они были нанесены одновременно. Орки совершили набег на страну Трандуила, имея приказ похитить Горлума; а Владыка Моргула открыто вышел на битву с Гондором. Все это случилось в конце июня 3018 года. Так Саурон проверил силы и готовность Денетора и обнаружил, что они превосходят его ожидания. Но это не слишком обеспокоило его, потому что в том нападении он пустил в ход не всю свою силу, а главной целью его было, чтобы выступление Назгу̂лов казалось лишь частью его военных действий против Гондора.

Поэтому, когда был взят Осгилиат и разрушен мост, Саурон остановил наступление, и Назгу̂лы получили приказ начать поиски Кольца. Но Саурон не упускал из внимания силы и труды Мудрых, и Назгу̂лам было велено действовать так скрытно, как только возможно. В то время в Минасе Моргул обитал Предводитель Призраков Кольца с шестью своими подчиненными, а второй после Предводителя, Хаму̂л Тень Востока, сидел в Дол-Гулдуре наместником Саурона, и еще один из них состоял при нем гонцом.

Владыка Моргула послал своих подчиненных вверх по Андуину необлаченными и без коней, и они были невидимы для глаз, но навевали ужас на все живое, попадавшееся им на пути. Отправились они, должно быть, в первых числах июля. Двигались они через Ано́риэн медленно и скрытно, переправились через Энтов Брод в Волд, и темные слухи и страх неслись перед ними среди людей, не знавших, в чем тут причина. Они вышли на западный берег Андуина чуть к северу от Сарна Гебир, где им была назначена встреча; там они взяли коней и доспехи, тайно переправленные через реку. Это было, как считают, примерно семнадцатого июля. Затем они двинулись на север в поисках Шира, страны полуросликов.

Примерно двадцать второго июля они встретились со своими собратьями, дол-гулдурскими Назгу̂лами, в Поле Келебранта. Там они узнали, что Горлум обманул и орков, отбивших его, и эльфов, которые преследовали их, и исчез. Хаму̂л сообщил также, что никаких полуросликов в Андуинских Долинах нет и что поселения струсов по Ирисной реке давно уже заброшены. Владыка Моргула, не придумав ничего лучшего, решил продолжить поиски к северу, видимо, надеясь либо найти Шир, либо перехватить Горлума. Ему казалось вполне вероятным, что Шир окажется неподалеку от ненавистной страны Ло́риэн, если вообще не в пределах рубежей Галадриэли. Но силу Белого Кольца превозмочь он не мог, и не мог войти в Ло́риэн. Поэтому, пройдя между Ло́риэном и Горами, Девятеро продолжили поиск на север; и ужас несся перед ними и оставался за ними; но они не нашли того, что искали, и не узнали ничего нужного для себя.

Наконец, они вернулись; но лето уже совсем прошло, а ярость и страх Саурона все росли. Когда Назгу̂лы возвратились в Волд, уже настал сентябрь; там они встретили гонцов из Барад-Ду̂ра, передавших им от хозяина такие угрозы, которые нагнали ужас даже на Моргульского Владыку. Ибо Саурон узнал теперь о словах пророчества, услышанных в Гондоре, о том, что Боромир отправился в поход, о делах Сарумана и о пленении Гэндальфа. Из всего этого он заключил, что ни Саруман, ни кто-либо другой из Мудрых еще не владеет Кольцом, но что Саруман по крайней мере знает, где оно может скрываться. Теперь могла выручить только скорость, а скрытность следовало отбросить.

Поэтому Призракам Кольца было приказано отправляться прямо в Изенгард. Они спешно пронеслись через Рохан, и ужас от их скачки был так велик, что многие люди опрометью бежали из той страны на север и на запад, решив, что с Востока на копытах черных коней несется война.

Через два дня после того, как Гэндальф покинул Ортанк, Владыка Моргула встал перед Вратами Изенгарда. Саруман, и без того разъяренный и напуганный бегством Гэндальфа, осознал тогда, как опасно находиться между двумя воюющими сторонами, обе из которых знают теперь, что он – предатель. Ужас его был велик, потому что надежда обмануть Саурона или хотя бы встать на его сторону в случае его победы окончательно пропала. Теперь ему оставалось либо завладеть Кольцом, либо готовиться к поражению и мукам. Но Саруман был по-прежнему осторожен и хитер, и он подготовил Изенгард именно к такому повороту событий. Изенгардское кольцо укреплений было слишком крепким даже для Владыки Моргула и его подчиненных, чтобы взять его штурмом без большого воинского подкрепления. Поэтому на вызов и требования Назгу̂ла ответил только голос Сарумана, который, благодаря искусной хитрости, слышался так, словно раздавался прямо из ворот.

– Это не та страна, что нужна вам, – сказал он. – Я знаю, что вы ищете, хоть вы и не называли этого. У меня нет его, и его слуги должны понимать это без слов: если бы оно было у меня, то вы сейчас же пали бы передо мною ниц и назвали бы меня своим Господином. А если бы я знал, где спрятана эта вещь, то я не ждал бы здесь, а давно уже взял бы ее раньше вас. Лишь один, думаю я, знает, где оно: это Митрандир, враг Саурона. А поскольку Митрандир отбыл из Изенгарда всего два дня назад, ищите его где-нибудь неподалеку.

Власть голоса Сарумана была такова, что даже Предводитель Назгу̂лов не заподозрил в его словах лжи или полуправды; тотчас же он ускакал от ворот и отправился охотиться за Гэндальфом в Рохане. Вышло так, что уже вечером следующего дня Черные Всадники наткнулись на Гри́му Змееслова, спешившего донести Саруману, что Гэндальф прибыл в Эдорас предупредить короля Тéодена об измене в Изенгарде. Тогда Гри́ма едва не умер от страха; но, свыкнувшись с предательством, он рассказал бы все, что знал, даже если бы его припугнули не так сильно.

– О да, да, я все скажу, повелитель! – говорил он. – Я подслушал их разговор в Изенгарде. Страна полуросликов – оттуда прибыл Гэндальф и туда собирается вернуться. Ему был нужен только конь. Отпустите меня! Я говорю быстро, как только могу! На запад через Роханскую Пройму, оттуда на север и чуть на запад до второй большой реки – она зовется Сизрекой. Там от переправ у Тарбада старый тракт приведет вас к границам этой страны. Ее называют Шир. Да, конечно, Саруман знает все это. Из той страны по тракту к нему доставляют товары. Пощади меня, повелитель! Ни одной живой душе я не расскажу о нашей встрече!

Предводитель Назгу̂лов сохранил Змееслову жизнь не из жалости, а решив, что тот, охваченный таким ужасом, никогда не осмелится рассказать об их встрече – как и случилось – а также потому, что понимал, что перед ним существо, полное злобы, и, оставшись в живых, оно, должно быть, еще принесет Саруману великий вред. Поэтому он оставил Гри́му лежать на земле и ускакал, решив не возвращаться в Изенгард. Месть Саурона могла подождать.

Теперь Предводитель Назгу̂лов разделил свой отряд на четыре пары, и те поскакали раздельно, а сам он отправился вперед с самой быстрой парой. Так они выехали из Рохана на запад, обыскали пустоши Энедвайта и наконец подъехали к Тарбаду. Оттуда они проскакали через Минхириат, и хотя жуткие слухи о них еще не разнеслись вокруг, все живое попряталось, а немногие жители бежали прочь. Но иных беглецов Назгу̂лы ловили на тракте; и, к радости Предводителя, двое из них оказались лазутчиками и слугами Сарумана. Один из них часто ходил между Изенгардом и Широм, и хотя сам он не бывал там дальше Южного Удела, у него оказались выданные ему Саруманом бумаги, в которых Шир был точно изображен и описан. Назгу̂лы отобрали их у него и послали его в Брей продолжать шпионить; но предупредили, что он теперь на службе у Мордора, и если он только попытается вернуться в Изенгард, его ждет мучительная смерть.

Под утро двадцать второго дня сентября Черные Всадники, снова объединившись, вышли к Сарнскому Броду и южной границе Шира. Граница эта охранялась, ибо путь им преградили Следопыты. Но такой противник был не по силам ду́наданам; а может быть, и по силам, если бы с ними был их военачальник Арагорн. Но тот находился далеко на севере, на Восточном Тракте возле Брея; и даже ду́наданские сердца дрогнули. Одни ду́наданы отступили на север, надеясь донести до Арагорна известия, но за ними погнались и перебили их или загнали в глухомань. Другие же попытались защищать Брод и удерживали его до темноты, но ночью Владыка Моргула снес их заслон, и Черные Всадники въехали в Шир; и прежде, чем в маленьких домиках петухи возвестили о наступлении двадцать третьего дня сентября, часть Черных Всадников уже мчалась через Шир на север, а Гэндальф в то самое время несся на Сполохе через Рохан.